Мой Ангел

Ночь в лофте была не похожа на ночь в его каморке. Там он слышал скрип половиц, бормотание соседей за стеной, отдалённый гул жизни. Здесь царила мертвая тишина. Она была куплена за большие деньги — звукоизоляционные панели, тройные стеклопакеты, бесшумная климатическая система. И эта тишина давила сильнее любого шума. Она была сродни той, что осталась у него в голове после падения. Пустота, в которой отдавалось эхом биение собственного сердца.

Феликс лежал на слишком мягком, слишком большом матрасе и смотрел в потолок, где свет от городских огней за окном отбрасывал медленно плывущие прямоугольники. Тело, измученное болью и стрессом, требовало воды. Горло пересохло, губы потрескались. Он пролежал так, наверное, час, борясь с желанием встать. Встать — значит признать, что он здесь. Что он вторгся в это пространство.

Но жажда победила. Он осторожно поднялся, стараясь не скрипеть пружинами кровати. Пол под босыми ногами был холодным, отполированным до зеркального блеска. Он вышел в основное пространство лофта, тонувшее в полумраке. Только светодиодная подсветка вдоль плинтусов и холодное сияние Сеула за окном освещали путь.

Кухонный остров, массивный, из чёрного мрамора, блестел, как ледяная глыба. Он нашёл шкаф со стаканами — тонкими, хрустальными, невероятно тяжёлыми. Взял один, наполнил водой из встроенного фильтра. Вода была идеальной температуры и абсолютно безвкусной. Он пил большими глотками, опираясь о холодную столешницу, когда это случилось снова.

Боль. Но не та, острая, что свалила его на улице. Это была глубинная, разрывающая судорога, будто кто-то взял раскалённый лом и с силой вогнал его между позвонков. Феликс ахнул, не удержав звука. Рука непроизвольно разжалась. Хрустальный стакан выскользнул из пальцев и разбился о каменный пол с пронзительным, невыносимо громким в этой тишине звоном. Осколки, похожие на осколки льда, разлетелись во все стороны. Вода брызнула на его босые ноги.

Он замер, согнувшись пополам, одной рукой вцепившись в столешницу, другой — в область поясницы. Дыхание перехватило. Слёзы выступили на глазах от боли и от этого чудовищного, нелепого звука, нарушившего священный покой логова.

Свет зажёгся. Не верхний, а мягкая, тёплая подсветка над кухонным островом. И из-за чёрной раздвижной двери появился Джисон.

Он был без пиджака, в одних чёрных шелковых брюках, застёгнутых низко на бёдрах. Его торс, бледный и рельефный в этом свете, был голым. Волосы слегка растрёпаны. На лице не было ни сонливости, ни раздражения. Была абсолютная, хищная собранность. Его взгляд мгновенно оценил ситуацию: согбенную фигуру Феликса, лужу воды, сверкающие на полу осколки.

Он не сказал ни слова. Пересёк пространство быстрыми, бесшумными шагами. Его лицо было близко, когда он наклонился, чтобы заглянуть Феликсу в глаза.
—Снова? — его голос был низким, хриплым от сна, и от этого в десять раз опаснее.
Феликс,стиснув зубы, смог лишь кивнуть.

Джисон выпрямился. Его взгляд скользнул по осколкам, потом вернулся к Феликсу. В нём вспыхнуло что-то похожее на ярость, но тут же погасло, сменившись ледяным расчетом.
—Не двигайся.

Но Феликс уже двинулся. Чувство вины за разбитый стакан, за нарушение покоя, за свою слабость заставило его присесть. Он потянулся к крупному осколку у своих ног, желая убрать хоть это. Пальцы дрожали. Острый, невидимый в луже воды край бритвенно чиркнул по подушечке указательного пальца. Сперва он не почувствовал боли, только тепло. Потом увидел, как из разреза медленно, почти лениво выползает алая капля и падает в воду, расползаясь розовым облачком.

— Я же сказал — не двигайся! — Голос Джисона прозвучал резко, почти свирепо. Он наклонился, грубо схватил Феликса за запястье и поднял его руку. Палец был порезан неглубоко, но кровь сочилась упрямо. — Идиот. Полный идиот.

Он потянул его к стулу у острова, усадил с такой силой, что Феликс аж подпрыгнул. Потом Джисон повернулся, открыл потайной шкафчик, извлёк оттуда небольшую, но укомплектованную на случай войны аптечку. Движения его были резкими, точными. Он достал антисептик в спрее, бинт, пластырь.

— Дай, — скомандовал он, протягивая руку.
Феликс молча протянул окровавленный палец.Джисон взял его. Его пальцы были длинными, сильными и… удивительно тёплыми. Он обработал рану спреем — холодно и небрежно, даже не глядя на лицо Феликса, которое дёрнулось от жжения. Потом наложил пластырь, поверх — узкую полосу бинта для фиксации. Всё это он проделал молча, сосредоточенно, будто выполнял срочную операцию. Его дыхание было ровным, но Феликс чувствовал, как напряжены мышцы его предплечья.

— Спасибо, — прошептал Феликс.
—Молчи. — Джисон отпустил его руку и поднял наконец взгляд. Он изучал лицо Феликса, его бледность, тени под глазами, дрожь в уголках губ. — Спина. Сильно болит?
—Да.
—Где именно?

Феликс неуверенно ткнул пальцем здоровой руки в область между лопаток, чуть левее позвоночника. Джисон наблюдал за этим жестом, его взгляд стал пристальным, аналитическим. Он копнулся в аптечке снова, вытащил тюбик с мазью — что-то дорогое, импортное, с длинным названием.
—Это должно помочь. Противовоспалительное, с обезболивающим. Снимает мышечные спазмы.

Он выдавил немного на пальцы и, не спрашивая, взял Феликса за плечо.
—Встань.
—Нет… я сам…
—Встань.

Голос не терпел возражений. Феликс, повинуясь, поднялся. Джисон потянул его за собой. Не в гостевую спальню. К своей чёрной двери. Феликс попытался вырваться, слабо, больше для вида.
—Куда? Я могу сам…
—Ты не можешь. Ты даже палец себе порезать умудрился. Иди сюда.

Он завёл его в свою спальню. Комната была ещё больше, чем гостиная. Огромная кровать с чёрным бельём, низкий потолок с эффектом звёздного неба, целая стена — гардеробная. Здесь пахло им. Сильнее, концентрированнее — парфюм, чистые простыни, дорогая кожа и под всем этим — едва уловимый, горьковатый запах бессонных ночей и сигарет.

— Ложись, — приказал Джисон, указывая на кровать.
—Я не буду…
—Ложись на живот, Феликс. Сейчас. Или я сделаю это за тебя, и тебе будет больнее.

Угроза в его голосе была настолько спокойной и неоспоримой, что сопротивление испарилось. Феликс, чувствуя жгучую неловкость и растущую панику, медленно лёг на край огромной кровати. Матрас поддался, мягко приняв его тело. Он уткнулся лицом в прохладный шёлк подушки, в котором тоже был его запах.

Он слышал, как Джисон садится на край кровати рядом с ним. Пружины слабо скрипнули. Потом — шорох ткани, когда тот, вероятно, вытирал остатки мази с пальцев. И тишина. Напряжённая, густая.

— Рубашку нужно снять, — сказал Джисон. Его голос теперь был прямо у него над головой.
Феликс замер.Это было слишком.
—Я…
—Или порвать. Выбирай.

Руки, уже знакомые своей силой, взяли его за плечи и без особых церемоний, но и без грубости, заставили сесть. Пальцы Джисона нашли край его футболки и потянули вверх. Феликс, в полуступоре, поднял руки, позволив снять с себя одежду. Холодный воздух комнаты обжёг кожу. Он сидел, сгорбившись, скрестив руки на груди, пряча обнажённый торс, хотя это было глупо.

— Ложись, — снова прозвучала команда, уже более мягкая.

Феликс снова лег на живот, прижавшись лицом к подушке, желая провалиться сквозь неё. Он чувствовал, как его спина, место его главной, потаённой муки, теперь открыта. Открыта для взгляда, для прикосновения того, кто должен был быть объектом его миссии, а стал… кем? Похитителем? Покровителем? Палачом?

Джисон не касался его сразу. Феликс чувствовал его взгляд, скользящий по коже. Взгляд был тяжёлым, как физическое давление.
—Здесь? — спросил Джисон, и холодный палец коснулся точки чуть левее позвоночника, как раз там, где всегда гнездилась боль.
Феликс вздрогнул и кивнул,не в силах вымолвить слова.

Потом на кожу легло тепло мази, а следом — прикосновение его рук. Сначала просто лёгкое, распределяющее мазь. Потом — давление. Сильное, уверенное, знающее. Больше не косметолога, а… мануального терапевта? Массажиста? Его пальцы нашли напряжённые, спазмированные мышцы вдоль позвоночника и начали их разминать. Это не было нежностью. Это было вторжением. Болезненным, глубоким, безжалостным. Феликс застонал, впиваясь пальцами в простыни.

— Терпи, — бросил Джисон без сочувствия, но в его голосе слышалось странное удовлетворение. — Мышцы зажаты в камень. С каких это пор?

Феликс не ответил. Он не мог. Он был сломлен этой болью, этим унижением, этой чудовищной близостью. Его тело, под давлением умелых рук, начало понемногу сдаваться. Спазмы ослабевали, уступая место глубокой, ноющей усталости. Мазь работала, разливаясь по коже жгучим, а потом охлаждающим волнами. А руки Джисона… они знали, что делали. Слишком хорошо знали.

В какой-то момент, когда боль отступила, уступив место оглушительной усталости и странному, греющему животу ощущению от этих прикосновений, Феликс попытался перевернуться на бок, чтобы хоть как-то восстановить контроль. Он резко двинулся, толкаясь руками от матраса.

Это было ошибкой.

Джисон, сидевший близко к нему на краю кровати, не ожидал такого резкого движения. Когда Феликс перевернулся, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Феликс, застывший в полуобороте, увидел расширенные от неожиданности зрачки Джисона, его чуть приоткрытые губы, тень щетины на резко очерченной челюсти. Он почувствовал его дыхание — тёплое, с лёгким оттенком вечернего вина и мятной жевательной резинки.

Они замерли. На веки вечные, длившиеся всего секунду. В этой тишине, в этом интимном пространстве его постели, в полумраке, где светили только искусственные звёзды на потолке, мир сузился до этой точки. До этого немыслимого расстояния между их ртами.

Феликс отпрянул, как от удара током, падая на спину. Сердце бешено колотилось, сдавливая горло. Он увидел, как в глазах Джисона что-то вспыхнуло и погасло. Не гнев. Не раздражение. Что-то более тёмное, более голодное и… развлекающееся.

Джисон медленно, очень медленно выпрямился. Он смотрел на Феликса, лежащего теперь на спине, с открытым, испуганным лицом и обнажённым торсом. Уголок его рта дрогнул. Он наклонился снова, но не близко. Просто так, чтобы его слова прозвучали как тайна, предназначенная только для одного слушателя.

— Давай всё же мазь доделаем, — прошептал он, и его голос был низким, бархатным, обволакивающим. В нём снова зазвучали те самые гипнотические обертоны, но теперь приправленные чем-то личным, интимным. — А поцелуй… — он сделал театральную паузу, его глаза скользнули по губам Феликса, — …поцелуй мы можем отложить на потом. Когда ты не будешь так дёргаться от каждого прикосновения. Или когда я буду меньше хотеть его украсть.

Он произнёс это так легко, с такой ядовитой, игривой небрежностью, что у Феликса перехватило дыхание. Это был не просто флирт. Это была демонстрация власти. Заявление: «Я вижу твой испуг. Я вижу твою слабость. И мне это нравится. Я могу взять то, что хочу, но мне интереснее играть».

Джисон выпрямился окончательно, вытирая руки о небольшую тряпку, которую достал откуда-то.
—Мазь должна подействовать. Попробуй поспать. И если ты снова разобьёшь что-нибудь дорогое, — он бросил взгляд на дверь, за которой лежали осколки хрусталя, — следующей ночью будешь спать привязанным к кровати. Для твоей же безопасности, понятно?

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел из спальни, оставив дверь открытой. Феликс лежал, не в силах пошевелиться. Спина горела от мази и от памяти его рук. Палец под пластырем пульсировал. Губы… губы горели от того поцелуя, который не случился, но висел в воздухе, как невыполненное обещание или угроза.

Он медленно потянулся за своей футболкой, натянул её. Ткань пахла теперь не только стиральным порошком, но и той мазью, и едва уловимым шлейфом парфюма Джисона.

Он выполз из его постели, как преступник с места преступления, и побрёл в свою комнату. Лёг, уставившись в темноту. Он думал о миссии. Об искре в груди Джисона. О том, что он должен изменить этого человека.

Но как изменить того, кто только что, с лёгкой улыбкой и смертельно опасным шармом, перевернул все его представления о контроле, о близости, о самом себе? Кто одной фразой поселил в нём не только страх, но и дрожь странного, запретного ожидания?

«Поцелуй мы можем отложить на потом».

Феликс зажмурился. В тишине лофта, теперь нарушенной навсегда, он слышал только бешеный стук собственного сердца и далёкий, едва уловимый звук — будто где-то в соседней комнате кто-то тихо, почти беззвучно смеялся.