Мой Ангел

(От лица Джисона)

Тишина после него звенела по-другому.

Я стоял у окна, курил, смотрел, как его чёрная машина исчезает в потоке огней, и чувствовал, как внутри всё затвердевает, как будто меня залили жидким азотом. Минхо. Этот прыщавый танцор с глазами выдры и внезапной, липкой заботливостью. «Давай дружить». Я чуть не рассмеялся ему в лицо. Дружить. Он хочет дружить с тем, что уже помечено. С тем, что уже лежит у меня дома, в моей постели, пахнет моей мазью и смотрит на меня такими глазами, от которых тишина в голове становится невыносимой.

Я затянулся, держа сигарету так крепко, что бумага смялась. Ревность. Глупое, примитивное, животное чувство. Я не ревную. Я не позволяю. Он мой эксперимент. Моя загадка. Моя… собственность. Я вложил в него ресурсы. Время. Нервы. Я привёл его в порядок. И теперь какой-то Минхо со своим дешёвым яблоком и фальшивой улыбкой протягивает к нему руки.

Я потушил сигарету, раздавив её о мраморный подоконник, не заботясь о следе. Пусть Соён оттирает. Её это не побеспокоит.

Но дело было не в Минхо. Дело было в нём. В Феликсе.

В памяти всплыла та ночь. Его спина под моими руками. Холодная, мурашками от боли и стыда, кожа. Как тонкий пергамент, под которым скрывалась тайна его болезни, его сопротивления, его… всего. Я давил на мышцы, чувствуя, как они сдаются, как напряжение уходит, и под ним оказывается что-то хрупкое, почти беззащитное. И тогда, когда он перевернулся…

Боже. Его лицо. В сантиметрах от моего. Глаза, расширенные от боли и неожиданности, влажные, цвета лесной чащи после дождя. Его дыхание — сбивчивое, тёплое. Его губы, слегка приоткрытые от испуга. В тот миг мир сузился до этой точки. До этого немыслимого расстояния. И во мне взорвалось нечто первобытное, дикое. Не желание обладать. Не исследовательский интерес. Что-то гораздо более простое и от того в тысячу раз более пугающее.

Я захотел его.

Не как объект. Не как игрушку. А именно его. Тепло его кожи под своими губами. Звук, который он издаст. Вкус его страха, смешанный с чем-то ещё, чем-то сладким и запретным.

И я струсил.

Я отшутился. «Поцелуй отложим на потом». Какая изящная, какая безопасная маска. Маска человека, который всё контролирует, который может позволить себе играть. Ложь. Гнусная, трусливая ложь.

Я хотел этого поцелуя тогда. Я хочу его сейчас. Я хочу не просто быть рядом. Я хочу раздавить эту дистанцию, которую сам же и выстроил. Я хочу, чтобы он смотрел на меня не как на благодетеля или монстра, а… иначе. Чтобы он видел не тени, которые я ношу как плащ, а ту самую ничтожную, чахлую искру, которая тлеет где-то в глубине и от которой мне самому тошно.

Я хочу сказать ему. Три слова. Простые, как удар ножом. «Я люблю тебя».

Но как? Каким языком? Языком манипуляций? «Ты мне нужен, ты моё самое удачное приобретение»? Языком угроз? «Если посмотришь на того Минхо ещё раз, я сломаю тебе ноги»? Языком дешёвой драматургии, которую я продаю доверчивым дуракам на своих сеансах?

У меня нет языка для этого. Нет инструментов. Только голос, который может заставить поверить во что угодно, кроме правды. Правды о том, что он, этот хрупкий, странный мальчик с обожжённой аурой, пробрался сквозь все мои защиты и поселился там, где раньше была только пустота и тихий, безумный звон.

Я прошёл в спальню. Кровать была заправлена, подушки лежали ровно. Но на той, что левее, на моей стороне, осталась едва заметная вмятина. От его головы. Я сел на край, провёл рукой по шёлку. Там не было тепла. Но было ощущение. Его присутствия. Его страха. Его… доверия? Нет, не доверия. Вынужденной покорности.

Но вчера, когда я вёл его по бутикам, когда он стоял в примерочной в одежде, которую я выбрал, в его взгляде было не только смятение. Было что-то вроде… покоя. Как у животного, которого наконец-то взяли в стаю, даже если вожак этой стаи — хищник. Он начал принимать правила моей игры. И эта мысль должна была радовать. А вместо этого она грызла меня изнутри.

Я не хочу, чтобы он принимал правила. Я хочу… я хочу, чтобы он их нарушил. Чтобы он посмотрел на меня и сказал: «Хан Джисон, ты — полное дерьмо. И я тебя ненавижу». Или… «Я тебя боюсь, но я не могу оторвать взгляд». Или… чёрт, даже просто назвал бы меня по имени. Не «мистер Хан». Не «вы». А «Джисон». Просто Джисон.

Я лёг на кровать, уткнувшись лицом в подушку, на которой лежала его голова. Я вдохнул глубоко. Ничего. Только запах дорогого кондиционера для белья. Никакого намёка на него. Я сорвался, сбросил подушку на пол. Она упала беззвучно на толстый ковёр.

Бесполезно.

Я встал, пошёл на кухню. Зачем-то открыл холодильник. Он был полон. Я взял бутылку воды, отпил. Потом увидел его пакет. Тот самый, жалкий, дешёвый, с его едой. Рис. Тунец. Яйца. Чай. Шоколад. Он стоял на самом видном месте, как памятник его прошлой, нищей жизни. Как упрёк.

Я взял шоколад. Плитка была дешёвой, обёртка кричаще яркой. Я развернул её, отломил квадратик. Положил в рот. Сладко. Приторно. Пошло. Совершенно не так, как тот швейцарский, который я покупаю. Но почему-то я отломил ещё. И ещё. Пока не съел половину плитки, стоя посреди кухни в полной темноте, чувствуя, как эта дешёвая сладость прилипает к нёбу.

Это был он. Простой. Неотёсанный. С неправильным вкусом. И совершенно невыносимый в своей искренности.

Внезапно я услышал звук. Лёгкий шорох из коридора. Я обернулся. Он стоял там, на пороге кухни, в тех самых пижамных штанах, которые я ему купил, и в своей старой, мятой футболке. Он смотрел на меня, а точнее, на шоколад в моей руке. Его глаза в полумраке были огромными.

— Вы… не спите? — тихо спросил он.
—Ты тоже, — ответил я. Голос мой прозвучал хрипло.
—Хотел воды.

Он прошёл к фильтру, взял стакан. Тот же, что и вчера. Но я заметил, как его взгляд скользнул по моему лицу, по плитке в моей руке. Он налил воды, выпил залпом. Потом поставил стакан. И вдруг спросил:
—Вам… понравилось?
—Что?
—Шоколад. — Он кивнул на плитку. — Он… очень сладкий. Детский, наверное.

Я посмотрел на остаток шоколада в руке, потом на него.
—Да, — сказал я. — Детский. И отвратительно сладкий.
—Зачем вы его ели?
—Потому что он твой, — вырвалось у меня прежде, чем мозг успел остановить язык.

Он замолчал. Я видел, как его горло сглотнуло.
—Я… могу взять его? — он сделал шаг вперёд. — Если вы не хотите доедать.

Я протянул ему плитку. Он взял её, наши пальцы едва коснулись. Искра. Маленькая, жгучая. Он отломил оставшийся квадратик, положил в рот. Стоял, жуя, глядя в пол.
—Он действительно не очень, — пробормотал он.
—Да.

И вдруг он поднял на меня взгляд. Прямой, без страха, без покорности. Просто смотрел.
—Спасибо, — сказал он. — За всё. За одежду. За… за то, что забрали меня сюда. Даже если это эксперимент.

Мои внутренности сжались в тугой, болезненный узел. Этот взгляд. Эта благодарность. Это была последняя капля. Стена, которую я выстраивал годами, дала трещину. И через неё хлынуло всё то, от чего я бежал всю свою жизнь.

Я сделал шаг к нему. Потом ещё один. Он не отступил. Только глаза его стали ещё больше.
—Феликс, — произнёс я, и моё собственное имя в его контексте прозвучало как молитва и проклятие одновременно.
—Да?
—Я… — язык заплетался. Язык, способный виртуозно лгать, заклиная толпы, он отказался служить. — Тот поцелуй… который мы отложили.

Он замер. Я видел, как по его шее пробежала тень, как участилось дыхание.
—Я не хотел шутить, — выдавил я. Каждое слово давалось с усилием, как будто я вытаскивал их клещами из самой глубины, где они ржавели десятилетиями. — Я хотел его тогда. Я хочу его сейчас.

Я поднял руку, коснулся его щеки. Кожа была прохладной, мягкой. Он вздрогнул, но не отстранился.
—Я не знаю, как это говорить, — продолжал я, и голос мой предательски дрогнул. — У меня нет для этого слов. Только те, что вселяют ложь. А я… я не хочу лгать тебе. Не в этом.

Он молчал, слушая, и в его глазах я видел не страх, а… понимание. Будто он слышал не то, что я говорю, а то, что происходит у меня внутри. Этот чёртов эмпат.

— Ты мне нравишься, — прошептал я. Это было жалко, глупо, по-детски неловко. «Нравишься». Слово для школьников. — Не как проект. Не как загадка. Ты. Со своей сломанной аурой, своей болью, своим дешёвым шоколадом. Ты, который не поддаётся моему голосу. Который заставляет меня чувствовать что-то… кроме пустоты.

Я приблизил лицо. Наше дыхание смешалось. Он закрыл глаза. Длинные, тёмные ресницы дрожали на щеках.
—Я не умею просить, — прошептал я уже прямо ему в губы. — Я привык брать. Но с тобой… я хочу, чтобы ты сам. Понял?

Он кивнул, едва заметно. И тогда я сдался. Я закрыл оставшиеся сантиметры и прикоснулся губами к его губам.

Это не было страстным. Это было осторожным. Исследующим. Дрожащим. Его губы были мягче, чем я представлял. И теплее. Он ответил. Не сразу. Сначала замер, потом его губы шевельнулись под моими, неуверенно, робко. Это было самое невинное, самое чистое прикосновение в моей жизни. И оно сожгло меня до тла.

Я отстранился, чтобы вздохнуть. Мы стояли так, лбами почти соприкасаясь, в полной темноте кухни, и оба дышали так, будто пробежали марафон.
—Я… не знаю, что делать, — честно сказал он, и в его голосе была такая же потерянность, что и в моей.
—И я не знаю, — признался я. И это было самым страшным признанием за всю мою жизнь. — Но я хочу… хочу быть с тобой. Не как друг. Не как хозяин и питомец. А как… — я замялся, не в силах выговорить «пара», «любовники». Это звучало фальшиво. — Как мы. Только без лжи. Без игр. Хотя бы когда мы одни.

Он открыл глаза. В них стояли слёзы. Но он не плакал. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, от чего моё сердце, это окаменевшее, циничное нечто в груди, сделало попытку забиться.
—Вы… боитесь, — констатировал он.
—До чёртиков, — хрипло согласился я.
—И я тоже.

И тогда он сам потянулся ко мне. Не для поцелуя. Он просто обнял меня. Прижал своё лицо к моей шее. Его тело было худым, дрожащим, но в этом объятии была сила. Сила принятия. Не прощения. Не одобрения. Просто… принятия того, что есть.

Я обнял его в ответ, прижал к себе, вжал в свою грудь, будто пытаясь вдавить его внутрь, в ту самую пустоту, чтобы он её заполнил. Я чувствовал его запах — мыло, дешёвый шоколад и что-то ещё, неуловимое, лёгкое, как запах воздуха после грозы.
—Феликс, — прошептал я ему в волосы.
—Мм?
—Я… — три слова жгли мне язык. «Я люблю тебя». Они рвались наружу, но застревали в горле, как кость. Я не мог. Ещё не мог. Но нужно было дать что-то. Хоть что-то настоящее. — Ты важен для меня. Больше, чем должен был быть. Больше, чем я могу себе позволить. И это… это сводит меня с ума.

Он притих в моих объятьях. Потом тихо сказал:
—Мне тоже. Вы сводите меня с ума. С самого начала.

Мы стояли так, может, минуту, может, час. Время потеряло смысл. Потом я осторожно отпустил его. Взял его лицо в свои руки, заставил посмотреть на себя.
—Завтра всё может быть иначе, — предупредил я, потому что должен был. — Я могу снова стать тем ублюдком, который манипулирует тобой. Потому что я не знаю, как быть другим. Я могу всё испортить.
—Я знаю, — просто сказал он. — Но… пока мы здесь. В темноте. Можно просто… быть.

Он был мудрее меня в своей простоте. Я кивнул. Потом взял его за руку и повёл его не в его комнату, а в свою. Он не сопротивлялся. Мы легли на огромную кровать, просто так, не раздеваясь. Я лёг на спину, он устроился на боку рядом, не касаясь меня, но его тепло доходило до моего бока.

— Спи, — сказал я.
—Вы тоже.
—Постараюсь.

Я лежал, глядя в звёздный потолок, и слушал, как его дыхание постепенно становится ровным и глубоким. Он заснул. А я лежал и чувствовал, как в груди, прямо там, где раньше была ледяная пустота, теперь разливается странное, незнакомое тепло. И тишина в голове… она не исчезла. Но теперь в ней был новый звук. Тихий, едва уловимый, как отдалённый звон колокольчика. Звук его дыхания.

Я повернул голову, посмотрел на его спящий профиль в свете города.
И очень тихо,так тихо, что даже я сам едва услышал, прошептал в подушку:
—Люблю.

Слово прозвучало чужеродно, неловко, как первый шаг ребёнка. Но оно было произнесено. И тишина, которая всегда была моим врагом, впервые не поглотила его, а приняла.