Печка | Турбо

ВАЛЕРИЙ (ТУРБО)

Зима ушел, чтобы начать осторожные, похожие на разминирование, переговоры через общих знакомых. План был авантюрный и хрупкий, как паутина: создать впечатление, что я плотно «под колпаком» из-за вчерашнего визита «гостей» и шума, который может поднять Яся. Играть на боязни Бухгалтера лишнего внимания.

Аня снова заснула, вымотанная переживаниями. А мы с Ясминой остались на кухне. Тишина была неловкой, налитой невысказанным. Я смотрел на ее руки — эти тонкие пальцы, вчера делавшие мне перевязку, сегодня утром звонившие Зиме... Они выглядели так хрупко для той тяжести, что на них взвалили.

— Спасибо, — снова сказал я, потому что другие слова не лезли. — За звонок. И за... историю про собак.

Она улыбнулась, но улыбка была грустной.
— Вахит всегда умел рассказывать. Преувеличивает.
— Не думаю. Он так не умеет, — я помолчал. — Значит, ты его с детства знаешь. И наш район. И все наши... дела.

Она пожала плечами, отодвигая пустую чашку.
— Всех знают всех. В нашем дворе трудно было не знать, чем живут пацаны со второго подъезда. Да и не только со второго.
— И? — я прищурился. — И что, тебе не было... противно? Страшно?

Яся взглянула на меня. В ее глазах не было осуждения.
— Было. И страшно, и противно. Особенно когда возвращались с разборок в синяках, или когда слышала, как матери плачут. Но я также видела, как вы же, пацаны, всей толпой тащили на себе коляску инвалида-фронтовика на девятый этаж, когда лифт сломался. Как собирали деньги на операцию сыну дворника. Как не давали отморозкам трогать девчонок. Ваш мир... он не черно-белый, Валерий. Он грязный, жестокий, но в нем есть свои законы. И своя честь. Пусть и очень кривая.

От ее слов у меня в груди что-то екнуло. Она видела. Не со стороны, не осуждая свысока, а изнутри. Понимала. Может, даже лучше, чем я сам порой.

— Зима, когда предлагал тебя... он что говорил? — спросил я, чувствуя, что подбираюсь к чему-то важному.

Яся вздохнула, будто принимая решение.
— Он сказал: «Ясе можно доверять. Она своя, хоть и не из наших. Она рот на замок держать умеет. И главное — она знает цену слову. И знает, как все устроено. Не испугается». — Она помолчала. — Ул әйтте: "Ул ике дөньяны да белә, ләкин берсен дә сайламаган". (Он сказал: «Она знает оба мира, но не выбрала ни один»).

«Знает оба мира». От этой простой фразы у меня перехватило дыхание. Я всегда считал, что есть МОЙ мир — жесткий, понятный, где все решает сила. И есть ИХ мир — книжный, слабый, наивный. А она... она жила на границе. Видела изнанку моего мира и понимала фальшь «правильного». И не примкнула ни к тем, ни к другим. Сохранила себя. Это была не слабость. Это была невероятная внутренняя сила.

— Почему? — не удержался я. — Почему не ушла отсюда? Не слиняла в свой институт и не забыла про все это?

Ее лицо стало очень серьезным.
— Потому что это мой дом. Мой двор. И люди здесь — мои люди, какими бы они ни были. А еще... — она запнулась. — Потому что я видела, что происходит с теми, кто выбирает только одну сторону. Они либо озлобляются и каменеют, либо ломаются. Я не хотела ни того, ни другого.

В этот момент в прихожей опять раздался стук. Но не наглый, как вчера, а короткий, отрывистый — три раза. Наш условный сигнал с Зимой. Но он же только что ушел...

Я мгновенно вскочил, инстинктивно заслонив собой проход на кухню. Яся тоже встала, ее взгляд стал острым, собранным.

— Кто? — тихо спросила она.
— Не знаю. Не Зима.

Я подошел к двери, заглянул в глазок. На площадке стоял... Марат. Младший брат Адидаса. Один. Без обычной наглой ухмылки. Лицо было бледным, а в глазах читалась паника. Он озирался по сторонам, будто боялся, что за ним следят.

Я, удивленный, открыл дверь.
— Чего тебе?
— Турбо, пусти, срочно, — прошептал Марат, проскальзывая внутрь. Увидев на кухне Ясю, он вытаращил глаза, но не стал ничего говорить. Видимо, после вчерашнего представления в гараже, ее присутствие здесь его уже не шокировало.

— Говори.
— Брат... Вова... — Марат проглотил комок. — Его взяли. Ночью. Не милиция. Другие. В масках. Вломились в квартиру, скрутили и увезли. Я спрятался на балконе, видел.

Ледяная волна прокатилась по моему телу. Вову Адидаса, ветерана, главного в универсаме, человека с огромным авторитетом и связями... взяли. Неофициально. Это был уровень угрозы на порядок выше, чем разборки с Бухгалтером. Это означало, что в игру вступила какая-то третья, куда более серьезная сила. Или Бухгалтер действовал гораздо жестче, чем мы предполагали.

— Кто? — выдавил я.
— Не знаю. Но... один из них, когда брат упирался, сказал... — Марат перевел испуганный взгляд с меня на Ясю и обратно. — Сказал: «Передай своему Турбо, чтобы забыл про все дела и сидел тихо. И чтобы его новая подружка-бумажница тоже заткнулась. Это последнее предупреждение. Следующий визит будет к его сестренке».

Тишина в кухне стала абсолютной, давящей. Предупреждение было адресовано не только мне. Оно было адресовано и ей. Они знали о ней. Считали ее моей «подружкой» и соучастницей. И угрожали Ане уже напрямую.

Я посмотрел на Ясмину. Я ожидал увидеть страх, панику. Но нет. Ее лицо стало каменным. В глазах, обычно таких живых, вспыхнул холодный, расчетливый огонь. Она не была испугана. Она была... взбешена. Такой я ее еще не видел.

— Хорошо, — тихо, но четко сказала она. Ее голос прозвучал ледяной сталью. — Теперь они перешли черту.

— Какая разница, какую черту они перешли! — почти крикнул Марат. — Они взяли Вову! Что мы будем делать?

Я смотрел на Ясю. На эту девушку, которая «знала оба мира». Которая минуту назад говорила о чести и законах. И видел, как в ней что-щелкает. Как будто найден последний пазл.

— Ясь, — сказал я, и сам не узнал свой голос. — Ты говоришь, ты знаешь, как все устроено. Знаешь оба мира. Что теперь? Куда бежать? К кому идти?

Она медленно подняла на меня взгляд. В ее глазах я прочел не женскую жалость, а холодную решимость стратега.
— Бежать некуда, — отчеканила она. — Идти тоже. Теперь они придут сами. Но они совершили ошибку. Они взяли Адидаса. Человека, у которого есть статус. Не просто пацана. И они связали это с угрозой ребенку. — Она встала, ее фигура в свете утреннего окна вдруг показалась мне не хрупкой, а монументальной. — Ике дөньяны белүнең файдасы шунда: кайсы икесен дә кулланырга була. (В этом и польза знания двух миров: можно использовать оба).

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, чувствуя, как тревога сменяется азартом. В ней открывалась новая глубина, новая, неведомая мне сторона.

— Они играют по твоим правилам — силой и страхом. Значит, нужно ответить по их новым правилам — шумом и официальным беспределом. Только вдесятером. — Она посмотрела на Марата. — Ты точно запомнил, как выглядела хоть одна машина? Хоть одну особенную деталь?
— Да... — выдохнул Марат. — Один... у одного на руке, когда он дверью машины хлопал, я видел... татуировку. Якорь, и вокруг... цепь.

Ясмина кивнула, как будто это было именно то, что она хотела услышать.
— Отлично. Валерий, ты знаешь, кто в городе «завязан» на морскую тему? Кто носит такие татуировки как знак отличия?

В моей голове пронеслась молния. Да, я знал. Старая, почти мифическая группировка «Портовые», отошедшая от дел, но сохранившая влияние и свои символы.

— Ясмина, — прошептал я. — Это уже не наши игры. Это большая политика.
— Именно, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего доброго. — Поэтому и нужен шум. Самый громкий. Не из вашего универсама. Из моего мира. — Она подошла к телефону. — У меня в институте есть сокурсница. Ее отец — следователь по особо важным делам. Очень принципиальный. И он ненавидит, когда портят статистику по «спокойному» городу. Особенно когда похищают людей. Особенно когда угрожают детям.

Я, Марат, мы оба смотрели на нее, словно впервые видели. Она не просто знала оба мира. Она держала в руках ключи от обоих. И сейчас, когда стены наших миров рухнули под натиском общей угрозы, она была единственной, кто видел выход. Не силой, не тихим отступлением, а страшной, громкой, официальной войной, где наше оружие — не заточки, а показания, татуировки и телефонный звонок принципиальному следователю.

«Знает оба мира». Теперь я понимал, что это значит. Это значит — она опаснее любого бойца. Потому что она знает, куда бить, чтобы было больно всем.