44. Раскол
музыкальная рекомендация ( Love Overdose - Daniel di Angelo)
pov's Eliza
Кадиллак Тома с глухим, утробным рыком затормозил у служебного входа. Это был не просто элитный клуб - неоновая вывеска, лениво мигающая багровыми и фиолетовыми цветами сквозь лондонский туман, не оставляла иллюзий. Стриптиз-клуб. Одно из тех злачных мест, где Кровавый Лев чувствовал себя абсолютным, неприкасаемым богом, а человеческое мясо продавалось так же буднично, как и дорогой алкоголь.
Том вышел первым, бесцеремонно дернув меня за руку из салона автомобиля. Мои шпильки звонко цокнули по влажному асфальту. Мое лицо, наспех умытое ледяной водой, до сих пор горело, а воротник изумрудного платья оставался влажным, но Кровавому Льву было плевать. Он собственническим, жестким жестом прижал меня к своему правому боку, перехватив за талию, и повел внутрь через охрану, которая при виде босса тут же вытянулась по струнке, в страхе опуская глаза.
Внутри меня мгновенно оглушило. Тяжелые, жирные басы электронной музыки буквально вибрировали в воздухе, ударяя в грудную клетку и заставляя внутренности сжиматься. Пространство было затоплено густым, тягучим полумраком, сквозь который пробивались острые лучи лазеров. Пахло дорогим виски, кубинским табаком, сладковатым кальяном и женским потом - стойкий, порочный запах места, созданного для удовлетворения самых низменных мужских прихотей.
На подиумах и вокруг блестящих стальных шестов, изгибаясь в такт тяжелому биту, танцевали стриптизерши. Их полуобнаженные тела, смазанные маслом, мерцали в неоновом свете, а ленивые, отработанные движения приковывали взгляды пьяной публики. Мужчины за столиками швыряли купюры, пуская слюни, и это зрелище вызвало у меня новую вспышку тошноты. Я чувствовала себя точно такой же вещью, выставленной на показ, только мой поводок был намного короче и смертоноснее.
Том повел меня на второй ярус, в закрытую VIP-ложу, откуда весь зал был как на ладони. Там нас уже ждали его люди - угрюмые, широкоплечие амбалы в дорогих костюмах, от которых веяло криминалом и порохом. При нашем появлении разговоры на секунду стихли, и я поймала на себе несколько сальных, оценивающих взглядов. Но стоило Тому обвести ложу своим тяжелым, налитым кровью взглядом, как мужчины тут же поспешно отвели глаза. Его утренняя угроза вырвать язык любому, кто посмотрит на меня дольше трех секунд, явно не была шуткой.
Он сел на центральный кожаный диван, по-хозяйски притянув меня к своему бедру, и вальяжно откинулся на спинку. Его левая рука в черном бандаже покоилась на груди, но правая намертво зафиксировала мою талию, клеймя перед всеми.
Тут же завязался разговор. Мужчины пили виски, заказывали новые бутылки, а я сидела неподвижно, превратившись в безмолвную изумрудную статую. Они говорили о своих грязных «мужских делах» - делили зоны влияния в порту, обсуждали поставки, но больше всего разговоров было о вчерашнем бое в Квинсе. Они смаковали подробности того, как Том разделывал Мясника на ринге, как ломались чужие кости и сколько денег принесли ставки на Кровавого Льва.
- Том, этот ублюдок думал, что твоя сломанная рука - его шанс, - хрипло смеялся один из подельников, затягиваясь сигарой. - Но ты доказал им, что даже с одной рукой остаешься лучшим в подпольном боксе. Мясник теперь до конца дней будет через трубочку жрать.
Том лишь криво, порочно ухмылялся, слушая их дифирамбы. Его серебряный пирсинг поблескивал в темноте ложи, а пальцы правой руки лениво, но крепко поглаживали мое бедро под шелком платья. Он упивался своей силой, своим триумфом и моей мертвой, выверенной покорностью.
А я смотрела сквозь стеклянное ограждение ложи на танцующих внизу девушек, на дым, на этот вертеп, и в моей голове продолжал тикать таймер. План, который я зародила в спальне, здесь, среди этого шума и пьяного угара, обретал новые, четкие очертания. Каждое слово о его слабости, каждая деталь их разговоров о боксе и его травме - всё это были крупицы информации, которые я бережно складывала в своей памяти. Пусть они пьют и празднуют. Пока Кровавый Лев празднует свою мнимую победу надо мной, я медленно, но верно готовлю его падение. Потерпи, Тео. Твой ад скоро закончится.
Басы внизу грохотали так сильно, что кожаные диваны VIP-ложи, казалось, мелко подрагивали в такт этой грязной, удушающей музыке. Дым от кубинских сигар и кальянов висел под потолком плотным, сизым облаком, смешиваясь с едким ароматом дорогого алкоголя.
Мужчины вокруг Тома продолжали ржать, греметь стаканами с виски и увлеченно спорить о подпольных ставках, боксе и миллионах, которые Кровавый Лев принес им своей вчерашней победой. Они были увлечены своими «мужскими делами», пока их босс медленно забирал у меня последние остатки человеческого достоинства.
Дверь ложи с легким щелчком отворилась, и внутрь, лениво покачивая бедрами, зашли три стриптизерши. На них практически ничего не было - лишь узкие полоски неоновой ткани, едва прикрывавшие соски и пах, да высокая платформа туфель. Их тела блестели от специального масла, а на лицах застыли одинаковые, профессионально-фальшивые улыбки. Они зашли сюда, чтобы обслужить приближенных Тома, развлечь их и собрать щедрые чаевые. Одна из них, с длинными выбеленными волосами, сразу же направилась к нашему дивану, бросив на Тома призывный, кошачий взгляд. Она явно знала, кто здесь хозяин, и хотела выслужиться перед Кровавым Львом.
Но Том даже не посмотрел на нее. Его зрачки, все еще темные и пугающие, были прикованы к сцене внизу, а правая, здоровая рука, до этого лениво покоившаяся на моем бедре, вдруг пришла в движение.
Он не собирался делиться мной, не собирался отвлекаться на пришедших шлюх. Напротив, их появление, этот антураж абсолютной вседозволенности и продажной плоти лишь сильнее разожгли в нем его извращенное, собственническое безумие. Он хотел заклеймить меня прямо здесь, на глазах у своих псов, оставаясь при этом внешне абсолютно невозмутимым.
Его пальцы медленно, но властно поползли вверх по моей ноге, заставляя нежную изумрудную ткань шелкового платья задираться всё выше и выше. Я замерла, сжав зубы так, что челюсти затрещали. Сердце испуганной птицей забилось в грудную клетку. «Только не здесь,
Господи, только не при них...» - мысленно умоляла я, но поводок на моей шее был слишком короток.
Его горячая, мозолистая ладонь скользнула по обнаженному бедру и уверенно, без малейшего колебания, забралась прямо под бордовые кружевные трусики.
- Тсс... сиди смирно, мышонок, - едва различимо, самым краем губ прошептал он мне в затылок, обдав запахом ментола и виски. Его серебряный пирсинг болезненно мазнул по моим волосам.
Я не шевелилась, превратившись в каменную, ледяную статую. Мои пальцы до белых суставов впились в кожаную обивку дивана. На моем лице не дрогнул ни один мускул, маска послушания намертво въелась в кожу, хотя изнутри меня выжигало таким диким, удушающим стыдом, от которого хотелось содрать с себя скальп.
Том запустил пальцы глубже, сминая тонкое кружево, и его ладонь накрыла мою киску. Она была сухой и холодной от ужаса, но его это не волновало. Его пальцы начали двигаться - жестко, настойчиво, ритмично. Он бесстыдно, грубо дрочил меня прямо через шелк трусиков, вдавливая плоть внутрь, заставляя мое тело реагировать вопреки моей воле. Каждое его движение было карающим, запредельно унизительным стимулом.
А вокруг нас продолжался ад. Стриптизерши уже устроились на коленях у его парней, те хватали их за ягодицы, громко орали и пили прямо из горла. Марк что-то бурно доказывал соседу, размахивая руками. Никто, абсолютно никто не смотрел в нашу сторону - они слишком боялись гнева босса, чтобы коситься на его личную ложу. И Том пользовался этим угаром. Он сидел, вальяжно откинувшись назад, его левая рука в бандаже неподвижно лежала на груди, лицо оставалось кирпичным, непроницаемым, и только его правая рука под моим платьем ритмично, исступленно работала, втирая меня в матрас дивана.
Этот контраст - его каменное, безразличное лицо и его пальцы, насилующие мое тело под столом - сводил меня с ума. Он доказывал свою абсолютную, животную власть. Он показывал мне, что может делать со мной всё, что угодно, где угодно и когда угодно, и я не посмею даже пикнуть.
Я закусила нижнюю губу до вкуса крови, сдерживая рвущийся наружу стон унижения и боли. Слезы закипели в глазах, но я не позволила им упасть. Я смотрела прямо перед собой на беснующуюся толпу, на шесты, на неоновые огни, а в голове, как набат, стучала одна единственная мысль: «Тео. Я делаю это ради Тео. Я вытерплю эту грязь. Я сожру это унижение. Но завтра... завтра ты заплатишь за всё, Том. За каждую каплю этой боли».
- Вставай, - сухой, не терпящий возражений приказ Тома над самым ухом заставил меня вздрогнуть.
Его правая рука наконец покинула мое бедро, оставляя на коже ощущение удушливого, липкого жара. Наш диван в один миг опустел. Том резко поднялся, его высокая фигура в полумраке ложи казалась огромной, угрожающей тенью. Здоровой рукой он уверенно перехватил за горлышко початую бутылку дорогого темного вина, стоявшую на столике среди пустых стаканов из-под виски, и кивком головы указал мне на неприметную дверь в глубине VIP-зоны.
Охранники и стриптизерши даже не повернули голов в нашу сторону. В этом вертепе личные дела босса были закрытой темой, табу, за нарушение которого можно было поплатиться головой.
Я послушно поднялась на высоких шпильках, одернув подол изумрудного шелкового платья.
Сердце глухо и тяжело бухало где-то в горле, отдавая пульсирующей болью в висках. Мы вышли из шумного зала и пошли по короткому, тускло освещенному коридору. Том толкнул плечом тяжелую дубовую дверь, впуская нас в приватную комнату отдыха.
Здесь басы из основного зала ложились на слух лишь глухим, едва уловимым эхом. В комнате царил интимный, полутемный неон. В самом центре возвышалась огромная кровать, застеленная темным покрывалом, а на прикроватной тумбочке тускло мерцала дизайнерская лампа.
Том запер дверь изнутри одинарным щелчком замка и повернулся ко мне. Его взгляд, подернутый опасным, параноидальным блеском, медленно скользнул по моей фигуре.
- Снимай всё, - бросил он, ставя бутылку вина на тумбочку. Голос Кровавого Льва звучал тихо, но эта тишина пугала сильнее любого крика. - Абсолютно всё, Элиза. До гола.
Внутри меня на секунду вспыхнула дикая, отчаянная паника, готовая разрушить всю мою выверенную стратегию. Мои пальцы задрожали, когда я потянулась к скрытой молнии на спине платья. Струящийся шелк соскользнул к моим ногам, следом полетело бордовое кружевное белье. Я осталась стоять перед ним полностью обнаженной, беззащитной, чувствуя себя так, словно меня выставили на эшафот под ледяной зимний ветер.
Том медленно подошел к кровати, сел на край, баюкая свою поврежденную левую руку в бандаже, и потянулся к бутылке. Раздался негромкий, зловещий хлопок открывающейся пробки. Густой, терпкий аромат винограда и спирта мгновенно заполнил пространство между нами.
Я сделала шаг к кровати, чувствуя, как колени едва удерживают мой вес, и осторожно легла на прохладное покрывало, стараясь не сводить глаз с его застывшего лица.
- Что... что ты собираешься делать, Том? - мой голос прозвучал слишком тихо, почти жалобно, обнажая весь тот первобытный страх, который я так отчаянно пыталась скрыть под маской.
Том резко вскинул голову. Его серебряный пирсинг на прокушенной губе хищно блеснул в неоновом свете комнаты. Он навис надо мной, блокируя любые пути к отступлению своим мощным телом, и в его глазах я увидела опасную, непреклонную сталь.
- Молчать, Элиза. Просто молча исполняй всё, что я говорю, - отрезал он, полностью подавляя мою волю своим тяжелым, гипнотическим авторитетом.
Он перевернул бутылку, и тонкая, темная, как кровь, струя ледяного вина с тихим плеском пролилась прямо на мой живот, стекая ниже, к самой киске. Жидкость показалась мне обжигающе холодной, заставив кожу мгновенно покрыться крупными мурашками.
А затем Том опустился ниже. Его горячий, влажный язык коснулся моей кожи, слизывая терпкие, сладковатые капли вина прямо с моей киски. Он действовал уверенно, размеренно, с какой-то извращенной, пугающей нежностью, полностью контролируя каждый мой вздох.
И в этот самый момент, среди удушающей грязи и абсолютного унижения, меня прошил самый страшный, самый сокрушительный удар за всю мою жизнь. На секунду, всего на одну безумную, кошмарную секунду, где-то глубоко на периферии моего истерзанного сознания вспыхнула искра... удовольствия.
Мое преданное тело, истощенное стрессом, страхом и многодневным напряжением, предательски отозвалось на его умелые, настойчивые ласки. Напряжение внизу живота сменилось тягучей, горячей волной.
Этот внезапный, животный отклик испугал меня сильнее, чем все угрозы Тома, сильнее, чем подвалы и кандалы. «Нет, нет, нет, только не это, Господи! Мне не может это нравиться! Это монстр, это палач, он держит Тео в подвале!» - в панике кричал мой разум, пока тело продолжало плавиться под его языком. Эта внутренняя борьба, этот раскол между ледяной ненавистью ума и постыдным, физиологическим влечением тела едва не заставили меня закричать от ментальной боли.
Я крепко зажмурилась, впиваясь ногтями в ткань покрывала до хруста в пальцах, заставляя себя сфокусироваться на главном. Я вытесняла эту постыдную слабость из головы, силой возвращая себя к холодному расчету. Пусть его язык делает, что хочет. Пусть он думает, что его извращенная нежность побеждает мою гордость. Пока он увлечен моим телом, пока он теряет бдительность в этой закрытой ложе, его паранойя засыпает. Я вытерплю эту внутреннюю пытку. Я переживу этот личный ад, сожру собственный стыд, но код от двери подвала будет моим. Свобода Тео стоила того, чтобы пережить даже собственное предательство.
Это было окончательным, сокрушительным поражением. Мое собственное тело, моя плоть и кровь, которые должны были служить мне верным щитом против этого монстра, хладнокровно предали меня в его руках.
Том не останавливался. Его здоровая правая рука, тяжелая и горячая, уверенно проскользнула между моих бедер. Не переставая ласкать меня языком, он глубоко, до упора толкнул свои пальцы внутрь моей киски. Он двигал ими жестко, ритмично, с той же безумной, изголодавшейся уверенностью, с какой сегодня ломал кости на ринге. Он дрочил меня изнутри и одновременно лизал, слизывая остатки терпкого вина, смешивающегося с моей утренней влагой.
Его больная левая рука, надежно зафиксированная в черном медицинском бандаже на груди, совершенно ему не мешала.
Кровавый Лев научился быть идеальным, смертоносным хищником, используя лишь половину своего тела. Его искалеченное плечо и сломанные ребра словно перестали существовать для него в эту секунду - вся его животная концентрация, вся его темная, удушливая энергия были направлены на то, чтобы выжать из меня капитуляцию.
И я не выдержала. От этой двойной, невыносимо интенсивной стимуляции, от этого извращенного контраста ледяного вина и его обжигающего дыхания, внутри меня натянулась и лопнула какая-то струна. С моих губ сорвался тихий, хриплый, предательский стон.
Этот звук эхом ударил по стенам пустой неоновой комнаты, заставив меня похолодеть от ужаса. Я тут же, в ту же секунду, судорожно прикусила нижнюю губу, практически впиваясь в нее зубами до новой крови, подавляя, заталкивая обратно в глотку любые намеки на звуки. Внутри всё буквально перевернулось от дикой, удушающей тошноты к самой себе.
«Мерзость... Какая же я мерзость, господи...» - мысленно кричала я, задыхаясь от липкого, черного стыда.
Том услышал этот стон. Я почувствовала, как его пальцы внутри меня на секунду замерли, а затем начали двигаться еще быстрее, еще глубже, заставляя мое тело содрогаться в позорных, непроизвольных спазмах. Над моей головой раздался его тихий, утробный, торжествующий смешок. Он победил. Он заставил мою физиологию работать против моего разума, растоптав последнее, что у меня оставалось - мою чистую, непримиримую ненависть
Я лежала на этой огромной постели, глядя в темный потолок, по которому ползали фиолетовые тени от клубных прожекторов. Мое тело плыло от оргазма, который он из меня вырвал, но на душе было так холодно и пусто, словно меня заживо закопали в тот самый деревянный ящик под землей. Но даже сейчас, сквозь слезы стыда, застилавшие глаза, я заставляла свой мозг работать.
«Пусть празднует, - твердила я себе, глотая соленые капли, катившиеся по щекам. - Пусть думает, что этот стон - моя сдача. Это просто тело, Тео... Это просто гребаное мясо. Мой разум принадлежит только нам. И этот ад закончится».
Когда всё наконец закончилось, комната погрузилась в тяжелую, звенящую тишину, нарушаемую лишь приглушенным гулом басов из главного зала за стеной. Том откинулся на влажные простыни, тяжело и хрипло дыша. Его правая рука лениво упала поверх покрывала, а на лице, застывшем в неоновом полумраке, блуждала сытая, торжествующая ухмылка зверя, который в очередной раз доказал свою абсолютную власть над жертвой. Его раненая рука в бандаже по-прежнему покоилась на груди, но сейчас он выглядел расслабленным, почти уязвимым.
Я не осталась в постели ни на секунду дольше, чем это было необходимо. Сползая с кровати, я чувствовала, как дрожат мои колени, а по внутренней стороне бедер течет липкое, обжигающее напоминание о моем позорном поражении. Мое тело, предавшее меня, теперь ныло от тупой, изнуряющей усталости.
Я подошла к дивану, где в беспорядке валялась моя одежда. Сердце всё еще бешено колотилось в груди, а к горлу подкатывал горький ком тошноты. Но плакать... плакать больше было нельзя. Я вытерла злые, горячие слезы тыльной стороной ладони, размазывая их по щекам вместе с остатками влаги. Хватит. Каждая слеза, пролитая здесь - это признание его победы. А я не проиграла. Я просто плачу дань за жизнь Тео.
Я быстро, механически натянула белье и изумрудное шелковое платье, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале. Затем я потянулась к своей маленькой сумочке, брошенной на кресле. Мои пальцы слегка дрожали, когда я щелкнула замочком и вытащила оттуда компактную пудру.
Открыв зеркальце, я наконец взглянула на себя. Лицо было бледным, с пунцовыми пятнами на щеках от его недавних грубых прикосновений, губы припухли, а под глазами залегли темные тени.
Хладнокровно, слой за слоем, я начала вбивать спонжем пудру в кожу. Я замазывала следы своего позора, скрывала влажные дорожки от слез и прятала ту дикую, испуганную девочку, которую Том так отчаянно пытался подчинить.
С каждым движением спонжа моя маска возвращалась на место. Лицо становилось ровным, фарфоровым, мертвенно-спокойным. Пепел поверх пожарища.
- Ты можешь забирать мою плоть сколько угодно, Том, - тихо, одними губами прошептал мой разум, пока я захлопывала пудреницу. - Но мою душу тебе не сожрать.
Я убрала косметику обратно в сумку, глубоко вдохнула сырой, пропитанный табачным дымом воздух комнаты и повернулась к постели. Мой взгляд снова был пустым и покорным. Игра продолжалась.