Чёрный лёд

музыкальная рекомендация ( Closer -Nine lich Nails)

pov's Tom

Вся эта ебучая комната полыхала для меня в каком-то багровом, неестественном тумане. Адреналин, фентанил и амфетамин, скопившиеся в моей крови после бойни в Квинсе, плавили мозги, превращая каждую мысль в кусок раскаленного железа. Мое тело было разбито, ребра трещали при каждом вздохе после тяжелых ударов Мясника, а левая рука, намертво стянутая скотчем поверх черной кожаной куртки и обтягивающей футболки, ныла так, будто под бинтами гнили заживо мои собственные кости. Но из-за лошадиной дозы химии я не чувствовал этой боли напрямую. Она трансформировалась. Переродилась в чистую, дикую, неконтролируемую похоть и ярость, которая сосредоточилась в моем паху тяжелым, каменным давлением.

Я смотрел сверху вниз на эту мелкую, судорожно вздыхающую дрянь, которая ползала у моих ног, обнимая мои джинсы своими тонкими, дрожащими пальцами. Она плакала. Захлебывалась слюнями и слезами, клялась жизнью своего ебучего Тео и пела мне сказки о том, как мои псы пытались осквернить «моё имущество».

​Она думала, что я поверил. Думала, что эта ее дешевая, сучья комедия сработала на Кровавом Льве.

Какая же ты наивная дура, Элиза. Я видел тебя насквозь, блять. Я видел этот голодный, ледяной блеск в глубине твоих расширенных зрачков. Ты не испугалась. Ты устроила здесь маленькую, кровавую баню, вырубила двоих моих лучших бойцов, и теперь пытаешься выкрутиться, вешая мне лапшу на уши про изнасилование. Твои руки всё еще пахли порохом от Глока, который ты спрятала за штору - я почуял этот запах сразу, как переступил порог. Ты искала выход. Ты искала ебучий подвал, чтобы вытащить своего рыцаря, но наткнулась на цифровую блокировку, обломалась и прибежала обратно, изображать покорную сучку.

Но мне было абсолютно, сука, похуй на то, что ты врешь.

​Потому что даже сквозь эту ложь, сквозь пелену наркотиков, меня изнутри ебанула такая дикая, удушающая волна ревности, что в глазах потемнело. Сама мысль о том, что эти двое громил могли прикоснуться к твоей нежной, бледной коже, пока я проливал кровь на ринге... то, что они смотрели на твою сочную, искусанную мной задницу под этой футболкой... Это выжгло во мне последние остатки человеческого разума. Если кто-то и имел право разрывать твое тело на части, ломать твои кости и жрать твою грязь - это был только я. Моя собственность. Моя личная, сука, рабыня.

​- Врешь, дрянь, - тихо, со звериным хрипом вытолкнул я из горла, даже не глядя на стонущего у моих ног амбала.

Я резко выбросил правую, свободную от перчатки руку вперед, запуская пальцы глубоко в ее волосы, и с силой дернул Элизу вверх, заставляя ее подняться с колен и вытянуться передо мной по струнке. Она коротко, задушено пискнула, когда я намотал ее пряди на кулак, оттягивая ее голову назад. Ее бледная, тонкая шея натянулась, а искусанные, пухлые губы приоткрылись в невольном стоне боли.

​- Ты думала, я куплюсь на эти слезы, мышонок? - я приблизил свое лицо к ней вплотную, обдавая ее запахом виски, табака и чужой крови, запекшейся на моем подбородке. Мой серебряный пирсинг болезненно мазнул по ее щеке. - Мне плевать, что они делали. Мне плевать, кто из вас начал эту резню. Но ты права в одном, сучка... Твоя сочная, потекшая киска и твой грязный рот принадлежат только мне. И сейчас ты будешь доказывать свою верность на деле. Отрабатывать жизнь своего Тео, блять.

Я грубо толкнул ее обратно на колени, прямо перед своим пахом. Ткань моих черных джинсов в этой зоне натянулась до предела - мой огромный, тяжелый ствол под действием амфетамина раздулся до боли, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Одним резким, отработанным движением правой руки я рванул замок на ширинке, освобождая свой горячий, налитый венами член. Он мгновенно вырвался наружу, тяжелый, злой, с каплей прозрачной смазки на самой верхушке головки.

​Элиза замерла, глядя на это багровое, пульсирующее чудовище прямо перед своим лицом. В ее глазах на секунду промелькнул первобытный, чистый ужас и то самое отчаяние, которое я так сильно любил в ней выжигать. Она поняла, что игра пошла не по ее сценарию. Что Лев не собирается устраивать разборки с охраной, пока не насытит свой собственный, животный голод.

​- Открывай рот, Элиза, - приказал я, и мой голос прозвучал как удар топора по плахе. Я сильнее сжал кулак на ее затылке, вдавливая ее лицо ближе к своему паху. - Давай, сука. Работай своим грязным, лживым ртом. Покажи мне, как сильно ты хочешь, чтобы твой дружок в подвале дожил до завтрашнего утра. Жри мой хуй, блять!

​Она судорожно всхлипнула, из ее глаз снова, уже беззвучно, потекли горячие слезы, оставляя дорожки на испачканном лице. Ее губы дрожали, но поводок на ее шее затянулся слишком туго. Она знала цену малейшего неповиновения. Медленно, преодолевая тошноту и сопротивление собственного разума, она приоткрыла свой узкий, влажный рот, и я без малейшего намека на нежность, одним мощным, безжалостным толчком бедер вогнал свой ствол ей в самую глотку.

​- М-м-м-ф-ф!.. - этот задушенный, хриплый звук умер в ее забитом горле.

​Элиза судорожно схватилась своими маленькими руками за мои бедра, пытаясь удержать равновесие, пока ее тело содрогалось от рвотного рефлекса. Но мне было абсолютно похуй на ее удобство. Моя правая рука на ее затылке превратилась в тиски - я жестко, поршневыми движениями начал вбивать свой член глубоко в ее узкий рот, заставляя ее заглатывать меня до самого основания, до моих лобковых волос. В тишине спальни раздались грязные, влажные, шлепающие звуки, смешанные с ее хриплыми, надрывными стонами, которые она выводила через дикую физическую боль.

​- Да, сука... глотай... соси мой член, - грязно, утробно рычал я, ускоряя темп, чувствуя, как от этой бешеной хватки ее горячего языка у меня сносит остатки крыши. - Твой рот создан только для этого, слышишь?! Ты будешь жрать мое семя каждый раз, когда я этого захочу! Ссы в уши кому угодно, но мой хуй не обманешь, Элиза! Ты моя... до последнего вздоха, блять!

Я трахал ее рот с той же животной похотью, с какой уничтожал Мясника на ринге Квинса. Каждое мое движение было грубым, карающим ударом, выбивающим из нее остатки гордости и те иллюзии контроля, которые она пыталась строить в подвале. Слезы непрекращающимся потоком лились по ее щекам, пачкая мои джинсы, ее слюна, смешанная с моей смазкой, текла по ее подбородку, но это зрелище лишь сильнее разжигало мою ревность и похоть. Я клеймил ее. Клеймил ее язык, ее горло, ее мысли, заставляя ее растворяться в этом грязном, порочном экстазе моего абсолютного господства. И этот минет был лишь прелюдией к тому аду, который я собирался устроить ей на этих черных шелковых простынях до самого рассвета.

Я ебал ее рот с какой-то безумной, извращенной яростью, которую уже не могли сдержать никакие блокираторы или остатки человеческого контроля. Мои пальцы, намотав ее короткие, пахнущие лавандой и порохом волосы на кулак, держали ее голову так крепко, что кожа на ее черепе натянулась до предела. Я двигал бедрами жестко, ритмично, по-садистски, раз за разом вбивая свой налитый венами, горячий ствол в ее узкое, податливое горло.

Хлест. Глухой, влажный толчок. Еще раз.

Вся эта ситуация выжигала меня изнутри. Я смотрел на нее сверху вниз, и меня, блять, до зубовного скрежета, до багровых кругов перед глазами бесило то, почему она это делает. Эта сучка не просто подчинялась. Она старалась. Преодолевая рвотный рефлекс, задыхаясь, давясь моими сантиметрами, она судорожно сжимала губы и работала языком, отдавая всю себя без остатка. И делала она это не из-за страха передо мной, не из-за того, что Кровавый Лев сломал ее гордость. Нет, нахуй! Она делала это ради него. Ради этого ебучего, недобитого щенка Тео, который гнил на цепи в моем подвале. Каждое ее движение, каждый влажный глоток был пропитан этой ебучей, жертвенной верностью своему жалкому рыцарю. Она продавала себя мне, чтобы купить ему еще один день жизни.

От этой мысли внутри меня вскипела такая первобытная, темная ревность, что я на секунду потерял связь с реальностью. Я до крови закусил собственную нижнюю губу - прямо там, где холодный серебряный пирсинг впивался в натянутую плоть. Боль от кольца мгновенно смешалась с металлическим вкусом крови, и эта вспышка лишь сильнее подстегнула мою похоть.

​- Для него стараешься, да, сука?! - утробно, со звериным рыком выплюнул я ей прямо в лицо, резко подаваясь вперед и вбивая член до упора, так что мои лобковые кости с глухим стуком врезались в ее подбородок. - Думаешь, если заглотишь по самые яйца, я пощажу твоего ненаглядного?!

Элиза судорожно дернулась, ее маленькие пальцы сорвались с моих бедер и в панике впились в ткань моих черных джинсов. Она начала задыхаться. Реально, блять, задыхаться - воздух полностью перекрыло моим стволом, ее бледная шея пошла багровыми пятнами от нехватки кислорода, а из горла вырвался страшный, задушенный хрип. Но я не уменьшил темп. Я упивался этим зрелищем. Из ее широко раскрытых, полных отчаяния глаз непрекращающимся потоком лились горячие слезы. Они катились по ее щекам, смешивались со слюной на ее подбородке и капали прямо на мою обтягивающую черную футболку, оставляя на ней влажные следы.

Эти слезы были ее молчаливой мольбой о пощаде, но для меня они стали лучшим топливом. Я видел, как сильно ей больно, видел, как унижение выжигает ее душу, но мысль о том, что она терпит этот ад ради другого мужчины, заставляла меня действовать еще грубее. Я хотел стереть, нахуй, любое упоминание о Тео из ее головы. Я хотел, чтобы в ее легких, в ее мыслях, в ее теле оставался только я. Мой запах, мой член, мой оргазм.

​Я перехватил ее за челюсть правой рукой, заставляя смотреть мне прямо в глаза сквозь пелену слез, и сделал несколько последних, самых глубоких, карающих толчков, разрывая ее горло изнутри. Она зажмурилась, содрогаясь всем телом от беззвучного, давящего крика, и в эту секунду я окончательно сорвался с тормозов, готовый выжечь ее дотла.

Я кончил ей прямо в глотку. Взорвался густыми, горячими толчками, выстреливая свое семя в самую глубь ее задыхающегося рта, клеймя ее нутро до последней чертовой капли.

​Элиза дернулась, ее тело судорожно обмякло, а из горла вырвался глухой, ломаный звук, похожий на кашель пополам со всхлипом. Она попыталась отстраниться, но я еще несколько секунд жестко удерживал ее за затылок, заставляя сожрать мою похоть до самого дна, проглотить мою ярость вместе с этой вязкой жидкостью. Только когда я почувствовал, как ее горло сделало последний, конвульсивный глоток, я резко выдернул свой член из ее рта.

Она рухнула ладонями на паркет, кашляя и жадно, со свистом хватая ртом воздух. Тонкая струйка слюны, смешанной с моим семенем, потекла по ее подбородку, капая на воротник черной футболки. Она не поднимала глаз. Ее плечи мелко дрожали, а бледные пальцы судорожно скребли дерево пола, словно она пыталась зацепиться за остатки своего разума.

​Я стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел на эту картину абсолютного, растоптанного подчинения. Химия в моих венах постепенно шла на спад, оставляя после себя тяжелую, гудящую пустоту, но ревность никуда не делась. Она осела внутри злым, ядовитым осадком.

​Я лениво заправил свой член обратно в джинсы и резко дернул замок ширинки вверх. Провел тыльной стороной ладони по губе, размазывая кровь вокруг серебряного кольца пирсинга, и криво, порочно ухмыльнулся.

​- Ну что, мышонок? - тихо, с хриплым смешком протянул я, носком ботинка грубо приподнимая ее подбородок, заставляя ее посмотреть на меня сквозь мокрые, слипшиеся ресницы. - Вкусно? Твой Тео может гордиться своей маленькой девочкой. Ты только что продлила ему жизнь еще на один ебучий день.

​Ее взгляд был мертвым. Пустым, выжженным, лишенным даже той ледяной ненависти, что грела ее в подвале. Я видел, как глубоко я загнал ее в этот ад, и внутри меня снова зашевелился довольный, сытый зверь.

​Я развернулся и пошел к выходу из спальни, на ходу бросая через плечо:

​- Умойся, сучка. Одеяло на кровати ждет. Сегодня ночью ты мне понадобишься вся, до последнего миллиметра. И не вздумай больше играть в героя - Лев ошибок не прощает.

Я уже взялся за холодную ручку двери, собираясь выйти в коридор и приказать Марку убрать нахуй этих двоих покалеченных ублюдков с моего паркета, как из-за спины донесся ее голос.

​Он был тихим. Ломаным, сорванным моим членом, едва различимым за шумом шторма за окном, но в этой стерильной тишине спальни он прозвучал как выстрел в упор.

​- Почему?.. - Элиза сидела на полу, поджав под себя избитые ноги. Она даже не утерла рот. Мое семя медленно высыхало на ее подбородке, а глаза, опухшие от слез, смотрели на мою спину с такой глухой, звенящей пустотой, от которой у любого нормального человека пошли бы мурашки. - Почему... именно я, Том? За что ты так со мной?.. Почему ты делаешь это именно со мной? Что я тебе сделала такого, блять, что ты превратил мою жизнь в этот ад?!

Я замер. Моя правая рука так и осталась лежать на дверной ручке. Внутри меня, вопреки выгорающей амфетаминовой дури, поднялась какая-то новая, темная, глухая волна. Этот вопрос... Самый тупой и одновременно самый частый вопрос, который задают жертвы своим палачам. Они всегда ищут логику там, где правят чистые, блять, животные инстинкты.

​Я медленно развернулся. Шаг за шагом я подошел к ней обратно. Мои тяжелые армейские ботинки глухо стучали по полу, оставляя кровавые следы Мясника на дорогом паркете. Я остановился прямо над ней, нависая черной, удушающей тенью. Под обтягивающей футболкой бешено перекатывались мышцы, а левая рука, примотанная скотчем, напомнила о себе тупой, пульсирующей судорогой яда.

​Я опустился перед ней на корточки. Медленно, сука, без единого резкого движения. Мое лицо оказалось в паре сантиметров от ее лица. Запах моих ментоловых сигарет, дорогого виски и запекшейся крови снова ударил ей в нос. Я протянул правую руку и аккуратно, почти нежно, большим пальцем стер каплю слюны с ее искусанной губы, а затем с силой надавил на ее подбородок, заставляя смотреть мне прямо в зрачки.

​- Почему ты? - я криво, порочно ухмыльнулся, чувствуя, как серебряный пирсинг на моей прокушенной губе натягивается, причиняя приятную боль. - А ты до сих пор не поняла, мышонок? Потому что ты - единственная сучка во всем этом гребаном городе, которая не прогнулась под Кровавого Льва с первой секунды.

Я наклонился еще ближе, так что мои брейды скользнули по ее оголенному плечу, заставляя ее крупно вздрогнуть.

​- Вокруг меня сотни шлюх, Элиза. Тысячи готовых на всё сук, которые раздвигают ноги только от одного моего взгляда, которые мечтают сосать мой член и ползать на коленях ради моих денег и моего имени. Они пустые. Одинаковые, блять, как пластиковые куклы. В них нет жизни. А в тебе... в тебе, сука, сидит черт. В тебе есть этот сумасшедший, ядовитый стержень, который я так сильно хочу сломать.

​Мой голос опустился до опасного, утробного шепота, вибрирующего от скрытой угрозы:

​- Ты укусила меня. Твоя ебучая змея пустила гниль по моим венам, ты устроила здесь бойню, ты до последнего вздоха пытаешься со мной бороться. И именно это сводит меня с ума, понимаешь?! Меня прет от твоего сопротивления, Элиза. Меня штырит от того, как ты плачешь, как ты задыхаешься, но всё равно продолжаешь ненавидеть меня в глубине души. Я делаю это с тобой, потому что ты - моя самая сильная, самая опасная доза. Я хочу содрать с тебя эту гордость, слой за слоем. Хочу выжечь из твоей головы любые мысли о свободе, о твоем прошлом, о твоем ебучем Тео. Я хочу владеть тобой так, чтобы ты дышать не могла без моего разрешения. Чтобы ты знала: твой ад и твой рай - это я. Мой хуй в твоем рту, мои шрамы на твоем теле.

Я отпустил ее подбородок, с силой мазнув ладонью по ее щеке, оставляя на бледной коже грязный след. Поднялся во весь рост, глядя на нее сверху вниз, как бог на свою сломанную игрушку.

​- Ты сама виновата в том, что я выбрал тебя, мышонок. Ты слишком красиво горишь в моих руках. Так что засунь свои «почему» глубоко себе в задницу и привыкай. Этот ад - твой новый дом. И я не выпущу тебя отсюда, пока сам не сдохну. Умойся, нахуй. Я жду тебя в кровати.

Я развернулся к кровати, скидывая на ходу залитую кровью Мясника черную куртку. Тяжелая кожа с глухим стуком упала на кресло, следом полетела испачканная футболка. Оставаться в этой грязной одежде после боя было тошнотно, но еще тошнотнее было видеть, как эта мелкая тварь продолжает сидеть на полу, сжимаясь в комок, словно я только что не вывернул перед ней свою душу наизнанку.

Ее молчание давило на мозги сильнее, чем амфетаминовый откат, который уже начинал медленно, но верно подбираться к вискам тупой, давящей болью.

​Я лег на спину, вытягивая правую руку вдоль тела, пока левая, зафиксированная скотчем к ребрам, продолжала гореть глухим, сучьим пожаром. Взгляд уперся в потолок, где кружили тени от штормящего за окном океана. Весь этот особняк, вся моя гребаная власть в эту секунду казались мне огромным, вылизанным склепом, если в этой постели не будет ее. Моей ядовитой, сломанной, но всё еще живой Элизы.

​- Долго мне тебя ждать, блять? - бросил я в темноту комнаты, не поворачивая головы. Голос прозвучал хрипло, уставше, но в нем по-прежнему звенела та самая сталь, которой я сегодня перебил хребет Мяснику. - Живее, Элиза. Мое терпение имеет свойство заканчиваться, а ты сегодня и так выбрала весь лимит.

Я услышал, как она зашевелилась. Медленно, шурша ковром, ее колени коснулись пола. Она поднялась. Я не смотрел на нее, но по звуку шагов, по этому осторожному, едва слышному дыханию раненого зверька я знал каждый ее миллиметр. Она зашла в ванную. Спустя пару минут донесся шум льющейся воды - она смывала с себя вкус моего эякулята, смывала грязь этого вечера, пытаясь отскрести с кожи саму память обо мне.

​Пусть моется. Пусть трет свою бледную кожу до крови. Мне было похуй, потому что я знал: завтра она проснется здесь же. И послезавтра тоже. Ее язык еще долго будет помнить этот солоноватый вкус моей победы, а ее тело - тяжесть моих рук.

Когда вода стихла, Элиза вернулась в спальню. Она подошла к кровати с моей стороны, остановившись у самого края, как тень. На ней всё еще была та самая черная футболка, мокрая у ворота от воды и слез. В полумраке ее лицо казалось фарфоровой маской, на которой выделялись только огромные, темные круги вокруг глаз.

​Я резко протянул правую руку, хватая ее за запястье, и одним жестким рывком утянул к себе на матрас. Она даже не вскрикнула - просто упала рядом, послушная, выжженная дотла, как я и хотел. Я притянул ее ближе, вжимая ее хрупкую спину в свою широкую, горячую грудь, и закинул тяжелое правое бедро поверх ее ног, намертво блокируя любые попытки пошевелиться.

Она замерла, вытянувшись в моих руках, холодная, как лед. Я уткнулся носом в ее мокрый затылок, вдыхая этот сумасшедший коктейль из запаха лаванды, ее пота и едва уловимого, дурманящего шлейфа страха.

​- Вот так, мышонок, - прошептал я ей прямо в ухо, чувствуя, как внутри наконец наступает долгожданное, сытое спокойствие хищника, вернувшегося в свое логово. Я прикрыл глаза, засыпая под мерный шум шторма. - Спи. Завтра проверишь своего щенка в подвале, если будешь вести себя тихо. А сейчас ты принадлежишь мне. Сука.