Чёрный лёд

музыкальная рекомендация ( Hate or Glory -Gesaffelstein)

pov's Tom

ярость была сладкой, как чистый, неразбавленный опиум. Когда эта мелкая дрянь резко замерла, до упора вжавшись своей мокрой, истекающей смазкой киской в рифленую сталь, и повернула ко мне свое перекошенное лицо, я едва не кончил прямо в штаны. Этот безумный, дикий взгляд. Глаза, полные горючих слез и такой чистой, концентрированной ненависти, что ею можно было прожигать стены.

​- Ты доволен, блять?! Ты доволен этим ебучим шоу, Каулитц?! - ее сорванный, хриплый рык прозвучал в тишине спальни как лучшая музыка, которую я слышал за последние два месяца.

Я смотрел на нее, чувствуя, как мой член каменеет до боли, пульсируя в такт ударам сердца. Мои пальцы сильнее вдавились в ее тонкую талию, оставляя на бледной коже синяки, которые она будет носить неделями. Как клеймо. Мое личное клеймо на ее теле.

​- Доволен ли я? - я утробно, хрипло рассмеялся, подаваясь вперед и вжимаясь своим пахом в ее подрагивающую задницу. - Да я просто в экстазе, мышонок. Ты даже не представляешь, как у меня встает на твою злость. Огрызайся, сучка. Проклинай меня. Мне похуй. Чем сильнее ты меня ненавидишь, тем туже твоя пизда сжимает этот нож.

Я видел ее насквозь. Видел, как за этой фальшивой, ядовитой дерзостью прячется черное, бездонное отчаяние. Она думала, что совершает ебучий подвиг. Думала, что ломает себя, жертвует своим телом и жрет эту грязь ради своего гребаного рыцаря Тео. Да, сучка, думай так. Утешай себя этой мыслью. Думай, что ты спасительница, пока твоя сочная киска размазывает смазку по рукояти моего оружия.

​Эта ебучая иллюзия контроля - всё, что у нее осталось. И я собирался забрать у нее даже это.

​- Давай, сука, двигайся! - рявкнул я ей в самую шею, резко дернув ее за волосы назад, чтобы она не смела отворачиваться от своего отражения в темном стекле окна. - Поговори мне еще тут! Твой Тео жив, пока ты прыгаешь на этом ноже и выполняешь то, что я приказал! Хватит халявить, Элиза! Работай бедрами, блять!

Она судорожно всхлипнула, и из ее груди вырвался очередной рваный, ломаный стон, полный слез и невыносимого, позорного наслаждения, которое она так отчаянно пыталась подавить.

​- Ах... ненавижу... ненавижу тебя! - выдавила она, подчиняясь, снова опускаясь тазом на жесткий металл.
​Я смотрел на нее сверху вниз, и внутри меня ликовал зверь. Два месяца ебучего голода были утолены за один этот вечер. Она вернулась в мою клетку, она выполняла самые грязные, самые больные мои фантазии, и цена этой покорности была выбита на ребрах ее дружка. Теперь она моя. До последнего вздоха, до последней капли слез на этих черных шелковых простынях.

Я больше не мог, сука, ждать ни единой чертовой секунды. Вид ее бледного, изогнутого в абсолютном отчаянии тела на моих черных шелковых простынях выжигал во мне последние остатки человеческого контроля. Вся эта двухмесячная жажда, вся злость за сожженный дом и ее побег скопились в моем паху диким, разрывающим давлением. Мой член под тканью джинсов пульсировал так сильно, что кожа буквально трещала. Мне было похуй на гниющую от яда левую руку, похуй на холодный ветер за окном - весь мой мир сейчас сузился до этой мокрой, дрожащей девки, которая елозила своей узкой киской по рукояти моего ножа.

​- Хватит, - хрипло, утробно вытолкнул я из самого горла, хватая ее правой рукой за талию и резким рывком дергая вверх, срывая с оружия.

​Элиза издала короткий, задушенный всхлип, когда холодный металл наконец покинул ее истерзанную, пылающую плоть. Из ее промежности на простыню упало несколько густых, вязких капель смазки, смешанной с соком ее страха. Она обмякла в моих руках, как сломанная кукла, тяжело и прерывисто дыша, но я не собирался давать ей передышку. Шоу с ножом окончено. Начинался настоящий, первобытный ад.

Я одним движением рванул замок на своих черных джинсах, сбрасывая их вместе с бельем на пол. Мой огромный, налитый венами ствол мгновенно вырвался на свободу, тяжелый, горячий и каменный. На его самой верхушке уже поблескивала капля предэякулята. Я перехватил Элизу за бедра, с силой разводя ее колени в стороны и практически вклиниваясь своим телом между ее ног.

Она зажмурилась так сильно, что на ее бледном лице проступили тонкие венки. Она не умоляла, не кричала, не называла меня монстром. Она молчала. Это было глухое, мертвенное отчаяние человека, который знает, что его принесли в жертву. Ее губы были плотно сжаты, а пальцы судорожно впивались в шелковую простыню, пытаясь найти хоть какую-то опору в этой летящей в бездну реальности. Она делала это ради Тео. Я видел эту ебучую покорность в каждой линии ее натянутого тела. Она принимала казнь, чтобы ее дружок продолжал хрипеть в подвале.

​- Смотри на меня, сучка, - прорычал я, грубо хватая ее за подбородок и заставляя открыть глаза. - Открой свои зенки, Элиза. Я хочу, чтобы ты видела, кто тебя трахает. Кто владеет твоей тушкой.

не стал делать прелюдий. Не стал растягивать ее пальцами. Ее киска и так была достаточно мокрой от страха и рифленой рукояти ножа, блестя в лунном свете от обильной влаги. Я уперся горячей, пульсирующей головкой своего члена прямо в ее узкий, напряженный вход и с глухим, животным рыком одним мощным, безжалостным толчком вогнал свой ствол в нее на всю глубину. До самого упора. До моих лобковых костей.

​- М-м-м-ф-ф!.. - этот звук умер в ее закрытом рту.

Элиза судорожно выгнулась дугой, ее глаза расширились от дикой, режущей боли, а из горла вырвался глухой, задушенный стон без слов. Это был стон, который она буквально выводила через невыносимую муку - муку физическую и ментальную. Ее узкие, нежные стенки сжали мой член мертвой, титановой хваткой, пытаясь вытолкнуть инородное тело, но я лишь сильнее надавил на ее бедра, вжимаясь еще глубже, заставляя ее принять меня до последнего миллиметра.

​- Сука, какая же ты узкая... - тяжело, грязно выдохнул я ей прямо в губы, чувствуя, как от этой бешеной, тихой хватки у меня темнеет в глазах. - Два месяца... два месяца тебя никто не трогал. Твоя сочная киска создана только для моего хуя, слышишь?! Только для меня, блять!

​Я начал двигаться. Жестко. Быстро. Беспощадно. Каждое мое движение было мощным, поршневым ударом, который вколачивал ее тело в матрас. Кровать ходила ходуном, издавая глухой скрип, а в тишине спальни раздавались только грязные, шлепающие звуки ударов моего паха о ее сочные, подрагивающие ягодицы. Я трахал ее с той животной похотью, которую копил слишком долго. Я брал ее глубоко, до самого дна, сминая ее матку каждым толчком, выбивая из нее остатки воздуха.

Элиза продолжала молчать. Она не произнесла ни единого слова, ни одного имени. Но ее тело не могло обмануть природу. Из ее горла раз за разом вырывались эти жуткие, тихие, надрывные стоны, полные слез и боли. Каждая вспышка моего жесткого фрикциона заставляла ее содрогаться, а по ее щекам непрекращающимся потоком катились горячие слезы, размазывая грязь по лицу. Она выводила эти стоны через силу, сжимая зубы так, что на губах выступила кровь, но моя похоть требовала большего.

​- Стони, дрянь! Стони для своего хозяина! - рычал я, ускоряя темп до максимума, превращая наш трах в безумное, кровавое побоище. - Пусть твой Тео слышит через стены, как его маленькую девочку разрывают на части! Стони, блять!

Я перехватил ее за талию, приподнимая ее бедра выше, чтобы угол проникновения стал еще более сумасшедшим и болезненным. Мой член внутри нее горел, утопая в ее горячей, обильной смазке. Я чувствовал, как ее киска судорожно пульсирует вокруг моего ствола, невольно отвечая на этот бешеный ритм, как ее тело, предав ее разум, начинает содрогаться от подступающего, вымученного оргазма. Это было высшее проявление моей власти. Ломать ее дух, пока ее плоть плачет от похоти под моим весом.

​Я делал толчок за толчком, полностью растворяясь в этом грязном, темном экстазе, вбивая свое семя и свою силу в самую глубь ее сломанного, покорного существа. Клетка закрылась наглухо, и этот трах был последней жирной точкой в ее неудавшейся свободе.

Мне было абсолютно, сука, похуй на то, что из ее глаз непрекращающимся потоком лились слезы, пачкая черную шелковую простыню. Мне было насрать, что ее сорванный голос превратился в истошный, захлебывающийся визг, когда я в очередной раз жестко переменил позу. Контроль? Гуманность? Забудьте, нахуй. Эти понятия сгорели еще тогда, когда я выл на пустыре у ее пустой могилы.

Я перевернул ее раком, грубо впечатав ее лицо прямо в подушку, и схватил за бедра, приподнимая таз. Мой ствол, уже скользкий и горячий от ее обильной смазки, снова с глухим, сочным звуком вошел в нее до самого упора. С каждым моим мощным, поршневым толчком в тишине спальни раздавались тяжелые, хлесткие шлепки. Моя правая ладонь раз за разом с размаху опускалась на ее нежные, округлые ягодицы. Я бил ее со всей дури, вымещая всю ту ярость, что копилась во мне долгие недели.

​Хлест. Еще раз. Хлест.

Кожа на ее заднице мгновенно вспыхнула багровым огнем, а затем начали лопаться мелкие капилляры. Шлепки становились липкими - я отбивал ее плоть до крови, оставляя на бледных полушариях жуткие, синяково-кровавые потеки от своих пальцев.

​- Хвати-и-ит! Прошу тебя, Том, остановись! Перестань, умоляю-ю-у-у! - истошно, срывая последние остатки связок, кричала Элиза в подушку, извиваясь под моим весом, как пойманная на крючок рыба. Она пыталась уползти вперед, вжаться в изголовье кровати, но мои пальцы мертвой хваткой держали ее тазовые кости. - Хватит, я не могу больше! Пожалуйста-а-а!

Ее мольбы, ее истошный плач и судорожные попытки вырваться не вызывали во мне ничего, кроме глухого, извращенного торжества. Ее боль была моим личным топливом. Я лишь плотнее прижимал ее своим корпусом к матрасу, наматывая ее короткие волосы на кулак и заставляя принимать каждый удар моего паха.

​Я ебал ее и ебал, не сбавляя бешеного, животного темпа, превращая эту постель в филиал скотобойни. Внутри нее всё горело, стенки ее киски судорожно, спазматически сжимали мой член, умирая от боли и невольного, насильно выжатого оргазма. Под конец я резко перехватил ее, снова меняя позу - опрокинул на спину, закинул ее избитые, дрожащие ноги себе на плечи и сделал несколько последних, самых глубоких, зубодробительных толчков, вбивая свой ствол в самую матку.

С диким, утробным рыком я кончил внутрь нее, заливая ее узкое нутро потоками своего горячего, липкого семени.

​Выждав пару секунд, я тяжело вылез из нее, оставляя ее пизду зиять и медленно выплевывать наружу белую жидкость вперемешку с каплями крови. Я откинулся на спинку кровати, тяжело дыша, и лениво закурил сигарету. Элиза осталась лежать на боку, сжавшись в позе эмбриона, тихо и беспомощно скуля от боли. Шоу официально закончилось. Она была сломана, заклеймена и полностью подчинена. Навсегда.