20. Клетка из черного шёлка
музыкальная рекомендация (I Put A Spell On you – Annie Lennox)
pov's Tom
Я смотрел на неё, распластанную на черном шелке, и чувствовал, как внутри меня торжествует зверь. Её всхлипы, её бесполезные попытки вырваться из пут — всё это только раззадоривало мой аппетит. Я перетрахал сотни девок — моделей, шлюх, дочек богачей, которые сами раздвигали ноги, едва завидев ключи от моего джипа. Но ни одна из них не давала мне этого чертового чувства абсолютной власти.
Они все были картонными. Пустыми. А Элиза... она была настоящей. Её сопротивление было не игрой, её страх был чистым, как ледяная вода. И когда я вошел в неё, сокрушая все её барьеры, я почувствовал, как по моим венам разливается гребаный экстаз.
— Твои слезы — мой лучший наркотик, — прорычал я, вжимаясь в её податливое тело.
Мне нравилось всё: как напрягались её жилы на шее, когда она кричала, как её маленькие ладони, связанные над головой, судорожно сжимались в кулаки. Я чувствовал её тесноту, её боль, и это было лучше любой победы на ринге. Каждым толчком я забивал в неё простую истину: ты больше не человек, Элиза. Ты — моя собственность. Моя любимая игрушка, которую я буду ломать и собирать заново каждую ночь.
Она была первой, кто заставил меня потерять контроль. Обычно я холодный, расчетливый, я знаю, когда остановиться. Но с ней... мне хотелось содрать с неё кожу, пробраться ей под ребра, выпить её до самого дна. Я видел, как её глаза затуманиваются от шока и боли, и это приносило мне почти болезненное удовлетворение.
Я чувствовал, как она обмякла, как её дух надломился под моим весом. Это был момент триумфа. Я взял её так, как никто и никогда не посмел бы. Я заклеймил её изнутри, оставил свой след в каждой клетке её тела.
Когда всё закончилось, я не отстранился. Я продолжал лежать на ней, слушая её прерывистое, жалкое дыхание. Она была сломлена. Моя маленькая, строптивая Элиза превратилась в тряпичную куклу. И, глядя на неё, я понимал: мне этого мало. Я буду делать это снова и снова, пока она не забудет имена своих друзей, пока она не начнет благодарить меня за каждую секунду этой сладкой муки.
— Ты только что подписала контракт с дьяволом, мышонок, — прошептал я, касаясь губами её мокрого виска. — И поверь, я никогда не расторгну эту сделку.
Многие были в моей постели, но только она одна стала моей одержимостью. И я не успокоюсь, пока она не начнет желать этой боли так же сильно, как желаю её я.
Я медленно поднялся, чувствуя, как мышцы всё еще гудят от того первобытного напряжения, которое она во мне пробудила. В комнате стояла густая, тяжелая тишина, нарушаемая только её прерывистым, судорожным дыханием и тихими всхлипами. Она лежала неподвижно, запутавшись в измятых простынях, словно подстреленная птица, которая больше не верит в полет.
Я наклонился над изголовьем. Мои пальцы, еще хранившие тепло её кожи, коснулись узла шелковой ленты. Я медленно потянул за край, чувствуя, как путы ослабевают. Её руки, багровые от натяжения ткани, бессильно упали на подушку. Она даже не попыталась их спрятать или закрыть лицо — она просто замерла, глядя в пустоту остекленевшими глазами.
— Отдыхай, мышонок, — бросил я, не оборачиваясь. — Это был только первый раунд.
Я подошел к мини-бару в углу комнаты. Звук открывающейся дверцы и звон стекла показались в этой тишине оглушительными. Я достал бутылку выдержанного виски — крепкого, обжигающего, такого же темного, как мои мысли в эту минуту.
Плеснул себе в стакан, даже не добавляя льда. Мне нужно было это жжение в горле, чтобы хоть немного остудить тот пожар, который она разожгла у меня в крови.
Сделав глоток, я прислонился к холодной поверхности бара, наблюдая за ней через зеркало.
Она была жалкой. Разбитой. Униженной. И это было чертовски красиво. Я видел, как она медленно подтянула колени к груди, пытаясь прикрыться остатками своего платья, которое я превратил в тряпки. Её пальцы дрожали, когда она касалась отметин на своих запястьях.
Я усмехнулся, глядя на свое отражение. На моей груди алели царапины от её ногтей — её последняя, отчаянная попытка сопротивления. Моя маленькая кошка пыталась кусаться, но в итоге оказалась в клетке, из которой нет выхода.
Я перетрахал сотни женщин, Элиза. Я видел их всех — жадных, скучных, предсказуемых. Но ты... ты первая, кто заставил меня чувствовать этот гребаный голод даже после того, как я взял своё. Я смотрел на неё и понимал: мне не надоест. Я буду выпивать её страх по каплям каждую ночь, я буду смотреть, как она ломается, пока её воля не станет моей, а её единственным желанием не станет мой взгляд.
— Выпей, — я подошел обратно к кровати, протягивая ей стакан. — Тебе понадобятся силы. Ведь завтра ты поймешь, что этот дом — твоя единственная реальность. И я — твой единственный бог.
Она не пошевелилась. Только одна слеза медленно скатилась по её щеке, исчезая в черном шелке. Я пригубил виски, чувствуя, как внутри ворочается приятное, сытое торжество.
Кровавый Лев получил свою добычу. И я не собираюсь делиться ею ни с кем. Никогда.