Мой защитник

Кафе превратилось в эпицентр сюрреалистического спектакля. После шокирующего предложения Чанбина сделать «минет и массаж ног» на виду у всех, Чонин, потеряв дар речи, лишь кивнул в сторону свободного стула. Чанбин, счастливый, как ребёнок, получивший долгожданную игрушку, вскочил с колен и уселся рядом, настолько близко, что их колени соприкасались. Минхо и Джисон сидели напротив, застыв в немом оцепенении.

— Это всё… очень неожиданно, — наконец выдавил Чонин, впервые за многие века чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке. Он водил пальцем по краю своей чашки, избегая смотреть в горящие глаза Чанбина. — Ты едва меня знаешь. Ты даже не спросил…

— Что спрашивать? — перебил Чанбин, его грубая ладонь накрыла изящную руку Чонина на столе. — Я вижу. Чувствую. Ты — моё. С первой секунды. Всё остальное — детали.

Он придвинулся ещё ближе, и его дыхание, снова пропахшее сигаретами и чем-то диким, обожгло щёку Чонина.
—Я люблю тебя, — прошептал Чанбин прямо в его ухо, и в этом шёпоте не было ни капли сомнения, только голодная, животная уверенность. — Люблю. Точно. Навсегда.

И прежде чем Чонин смог что-то возразить, Чанбин повернул его лицо к себе и поцеловал. На этот раз поцелуй был менее грубым, но более властным. Он был медленным, глубоким, заявляющим права. Его язык скользнул между губами Чонина, и тот, к собственному изумлению, ответил. Не из вежливости или расчёта. Просто потому, что эта примитивная, тотальная искренность была новой, пугающей и пьянящей, как самый крепкий нектар.

Минхо отвёл глаза, его лицо было каменным, но в ушах горели красные пятна. Джисон смотрел, заворожённый, его рот приоткрылся. Весь кафе наблюдал, но Чанбину было плевать.

Когда они наконец разъединились, Чанбин, тяжело дыша, уткнулся лбом в плечо Чонина.
—Имя, — прошептал он. — Скажи мне своё имя. Я умру, если не буду знать, как звать тебя, когда кричу от страсти.

Чонин, всё ещё пытаясь отдышаться от поцелуя, который, кажется, выжег у него часть древней души, поднял глаза. Его взгляд встретился со взглядом Минхо. Стратег, всё понимающий, медленно, почти незаметно, кивнул. Тайна была бессмысленна.

— Чонин, — тихо сказал кумихо. — Меня зовут Ян Чонин. Но некоторые зовут меня… Ай Эн.

— Чонин, — повторил Чанбин, смакуя каждый слог, как дорогое вино. — Чо-нин. Моё. Моя любовь.

— И он… кумихо, — глухо добавил Минхо, глядя прямо на Чанбина. — Девятихвостый лис. Не человек.

Чанбин на секунду замер. Он отстранился, посмотрел на Чонина, на его слишком-идеальное лицо, на глаза, в которых сейчас плескались отсветы чего-то неземного. Потом его губы растянулись в самой широкой, самой безумной улыбке.
—Правда? — спросил он, и в его голосе звучал не страх, а дикий восторг. — Вот это да! Я влюбился в настоящего лиса!

И словно в подтверждение его слов, от волнения и потери контроля, за спиной Чонина на мгновение, всего на пару секунд, материализовался и мягко упал на пол один пушистый, огненно-рыжий хвост. Он лежал там, как самое натуральное, физическое доказательство.

Чанбин увидел его. Его глаза загорелись ещё ярче. Он не отпрянул. Он протянул руку и осторожно, почти благоговейно, провёл ладонью по мягкой шерсти.
—Красивый, — прошептал он, и его голос стал хриплым. — Совершенно красивый. Как и ты.

И он снова поцеловал Чонина, уже не обращая внимания ни на что вокруг — ни на шёпот в кафе, ни на Минхо, ни на Джисона. Он целовал его, как будто хотел вобрать в себя всю его мистическую сущность, сделать её своей.

Этот поцелуй, эта абсолютная, слепая принятость, стали последней каплей для Хан Джисона. Весь накопленный стресс, шок от метки, страх, зависимость и то тайное, глубокое чувство, которое он годами носил к холодному, недоступному Ли Минхо, вырвалось наружу. Он резко развернулся, схватил Минхо за лицо и поцеловал его. Это был не нежный, не робкий поцелуй. Это был акт отчаяния, вызова, признания. Их зубы стукнулись, губы примялись. Минхо замер на секунду от шока, а затем его руки, будто сами по себе, впились в плечи Джисона, притягивая его ближе, отвечая на поцелуй с такой же яростной, накопившейся силой. Они ненавидели эту связь. Ненавидели необходимость друг друга. И в этом поцелуе была вся их злость, страх и та самая запретная тяга, которую они так тщательно хоронили.

---

В квартире Минхо, куда они в итоге отправились, царила тяжёлая, наэлектризованная тишина. Они жили вместе уже несколько дней — не по желанию, а по необходимости. Но теперь всё изменилось. После того поцелуя в кафе границы рухнули.

Они ели принесённую еду молча, но их ноги под столом соприкасались. Взгляды, полные немого вопроса и ярости, цеплялись друг за друга. Потом Джисон, нервный и раскрасневшийся, не выдержал. Он протянул руку через стол и снова поцеловал Минхо, на этот раз медленнее, но так же отчаянно. Вкус было еды, кофе и их общего страха. Минхо ответил, его пальцы вцепились в волосы Джисона, придерживая его на месте.

Позже, когда бутылка виски оказалась пуста, а мир поплыл в приятной, снимающей запреты дымке, правда вышла наруху. Они лежали на полу гостиной, плечом к плечу, уставившись в потолок.
—Я всегда… боялся тебя, — выдохнул Джисон, его слова слегка заплетались. — И… хотел быть нужным. Только тебе.
—Ты был самым раздражающим человеком в моей жизни, — глухо ответил Минхо. — И единственным, чьё мнение… что-то значило. Чёрт.

Они повернулись друг к другу. В полумраке их лица были близко.
—Это проклятие, — прошептал Джисон.
—Да, — согласился Минхо. — Но теперь оно наше.

И они снова поцеловались, уже без гнева, с медленной, тяжёлой inevitability обречённых, которые наконец перестали сопротивляться течению.

---

В это время в одном из самых дорогих и закрытых ресторанов Сеула, в отдельном кабинете с видом на ночной город, шёл другой разговор. Хёнджин и Феликс сидели друг напротив друга за небольшим столиком. Феликс был одет в строгий, но элегантный костюм, подобранный Хёнджином. Он кушал машинально, всё ещё не веря в реальность происходящего.

— Тебе нравится училище? — спросил Хёнджин, отпивая вина.
—Да, — кивнул Феликс. Это была правда. И это было страшно.
—Хорошо. Всё, что нужно для учёбы, будет предоставлено. Ты будешь лучшим.

Потом Хёнджин отложил вилку и посмотрел на него. Его взгляд был тёплым, но по-прежнему неумолимым, как гранит.
—Мы теперь пара, — заявил он просто. — Ты — мой. Я — твой. Так будет всегда. Ты это понимаешь, малыш?

Феликс встретил его взгляд. Страх всё ещё жил где-то глубоко внутри, но поверх него уже нарос новый слой — привычка, зависимость, и та самая признанная им «любовь», которая была скорее формой стокгольмского синдрома, принявшего цветы и поцелуи.
—Понимаю, — тихо сказал он. — Мой защитник.

Улыбка, тронувшая губы Хёнджина, была самой настоящей, какой Феликс ещё не видел.
—Мой малыш, — ответил он ласково, и это прозвучало как высшая форма одобрения.

Обратно они ехали в том же молчании, но теперь Феликс сидел ближе. Его рука лежала на сиденье, и пальцы Хёнджина накрыли её, сплетаясь в замок. Физический контакт, который раньше означал только контроль, теперь приобрёл новый оттенок. Флирт. Нежный, но не лишённый своей хищной природы.

В спальне Хёнджина свет был приглушён. Феликс стоял, нервно теребя пуговицу на своей рубашке. Хёнджин подошёл к нему сзади, обнял за талию и прижал к себе. Его губы коснулись обнажённой шеи Феликса, прямо под мочкой уха.
—Не бойся, — прошептал он, и его голос вибрировал у самой кожи. — Я не сделаю тебе больно. Не сегодня.

Его руки скользнули под рубашку, ладони, шершавые и горячие, провели по рёбрам, по животу. Феликс вздрогнул, но не отпрянул. Он запрокинул голову на плечо Хёнджину, позволяя тому целовать свою шею, ключицы. Это была не страсть равных. Это была церемония обладания. Хёнджин раздевал его медленно, почти благоговейно, снимая с него каждый предмет одежды, как с драгоценности. Его прикосновения были уверенными, изучающими каждую новую открывшуюся часть кожи.

Когда Феликс оказался полностью обнажённым, дрожа от стыда и странного возбуждения, Хёнджин отступил на шаг, чтобы посмотреть на него. Его взгляд был тяжёлым, восхищённым, голодным.
—Совершенство, — прошептал он. — Моё совершенство.

Он снял с себя одежду гораздо быстрее, без церемоний. Его тело было сильным, с чёткими мышцами и старыми шрамами — картой его опасной жизни. Он снова притянул к себе Феликса, и на этот раз кожа к коже, тепло к теплу. Их поцелуй стал глубже, влажнее. Язык Хёнджина исследовал его рот с методичной тщательностью, а его руки опустились ниже, обхватывая ягодицы Феликса, прижимая его к себе так, что тот почувствовал его полное, твёрдое возбуждение.

— Хёнджин… — прошептал Феликс, его голос сорвался.
—Проси, — потребовал Хёнджин, его губы скользнули по соску Феликса, заставляя того выгнуться. — Проси, как должен просить мой малыш.

— Пожалуйста… — было всё, что смог выдавить Феликс, его разум тонул в ощущениях.

Хёнджин уложил его на широкую кровать. Его ласки были неторопливыми, всеобъемлющими. Он знал, как прикоснуться, чтобы вызвать стон, как укусить, чтобы вызвать слабую боль, тут же смягчаемую поцелуем. Он готовил его долго, тщательно, смазывая пальцы маслом и вводя их внутрь, растягивая, приучая к проникновению. Феликс лежал под ним, раскинувшись, его тело было в плену у этих рук, этого рта. Страх смешивался с нарастающим, чужеродным удовольствием.

Когда Хёнджин, наконец, вошёл в него, это было больно. Острая, разрывающая боль. Феликс вскрикнул, и его пальцы впились в спину Хёнджина. Тот замер, его лицо было напряжено от сдерживаемого желания.
—Тише, малыш, — прошептал он, целуя его слёзы. — Пройдёт. Всё пройдёт. Прими меня.

И он начал двигаться. Сначала медленно, давая телу Феликса привыкнуть. Потом ритм стал увереннее, глубже. Боль отступала, сменяясь странным, всё заполняющим чувством полноты, покорности, почти транса. Каждый толчок Хёнджина был заявлением права собственности, каждый его стон — одобрением. Феликс обвил его ногами, его собственное тело начало отвечать, к его ужасу и восторгу. Он был разломан, захвачен, подчинён. И в этом подчинении была своя, извращённая свобода — от мыслей, от выбора, от всего, кроме этого человека над ним, в нём.

Хёнджин наблюдал за его лицом, за каждым изменением выражения, и его собственное наслаждение, казалось, умножалось от этого зрелища. Он наклонился, чтобы поймать его губы в поцелуе, заглушая свои собственные рычащие стоны.
—Мой, — хрипел он на каждом толчке. — Мой. Мой. Навсегда.

Когда кульминация нахлынула на них, она была не совместной, а последовательной — сначала Хёнджин, с низким, животным рыком, изливаясь в него, затем Феликс, захлёбываясь, подчинённый волне чужого удовольствия и своего собственного, вырванного силой.

Потом они лежали в тишине. Хёнджин не отпускал его, всё ещё удерживая в объятиях, его дыхание постепенно выравнивалось. Он поцеловал потный висок Феликса.
—Спи, малыш. Ты сделал всё правильно.

Феликс закрыл глаза. Его тело болело, было помечено внутри и снаружи. Он был разбит. И он был… чьим-то. Окончательно и бесповоротно. В этой чудовищной близости он нашёл своё новое, ужасное место в мире. А Хёнджин, обнимая его, чувствовал завершённость. Его коллекция, его жизнь, его смысл — всё было здесь, в этом хрупком, сломанном и теперь окончательно принадлежащем ему теле. Границы между защитником и защищаемым, между тюремщиком и пленником, стёрлись, превратившись во что-то новое, тёмное, прочное и абсолютно реальное.