Мой защитник

Утренний свет, просачивавшийся сквозь автоматически регулируемые жалюзи, был мягким и рассеянным. Феликс проснулся раньше, чем сработал будильник. Тело ныло — приятной, глубокой усталостью, смешанной с лёгкой болезненностью в самых интимных местах. Он лежал, не двигаясь, осознавая тяжесть руки Хёнджина, лежащей на его талии, как живой, тёплый груз. Он был раздет, Хёнджин — тоже. Под тонким шёлковым одеялом их кожи соприкасались, и это уже не было шоком. Это было фактом.

Он осторожно выбрался из-под руки, стараясь не разбудить того. Прошёл в ванную, и его отражение в огромном зеркале подтвердило перемены. На шее, на ключицах, на бёдрах — следы. Не синяки, а покраснения, следы зубов, засыхающие полосы от смазки и чего-то другого. Он был помечен. Внутри и снаружи. Он включил воду и зашёл под почти обжигающие струи, пытаясь смыть с себя запах Хёнджина, секса и этой новой, ужасающей принадлежности. Но вода лишь растекалась по коже, подчёркивая, что смыть это невозможно.

Когда он вышел, закутанный в пушистый халат, Хёнджин уже стоял у окна, одетый в тёмные брюки и простую чёрную футболку, что делало его похожим на обычного человека. На красивого, смертельно опасного обычного человека. Он держал в руках две чашки кофе.
—Умылся, малыш? — спросил он, и в его голосе не было привычной ледяной команды. Была какая-то тихая, влажная теплота, от которой по спине Феликса пробежали мурашки. Он протянул чашку.

— Да, — кивнул Феликс, принимая кофе. Их пальцы соприкоснулись, и это уже не было случайностью. Хёнджин позволил контакту задержаться на секунду дольше, чем нужно.

Завтрак подали в солнечной гостиной на первом этаже. Прислуга, бесшумная как всегда, расставила тарелки с лёгким омлетом, свежими фруктами, тостами. Они ели почти молча, но это молчание было иным. Взгляды встречались, и Феликс, к своему удивлению, иногда отвечал на них улыбкой. Слабой, неуверенной, но улыбкой. Это был неискренний, вымученный жест, попытка сыграть роль, которую от него ждали. Роль «счастливого, принадлежащего кому-то». Хёнджин ловил эти улыбки, и уголки его губ тоже слегка поднимались. Он не улыбался широко. Он излучал удовлетворение, как большая кошка, наевшаяся досыта.

— Сегодня у тебя три пары, — сказал Хёнджин, отодвигая тарелку. — Актерское мастерство, сценическая речь и пластика. Я просмотрел расписание преподавателей. Они хороши.

— Спасибо, — прошептал Феликс. Благодарность закаменела у него в горле. Он благодарил за право учиться. За право выходить из дома. За право существовать в этих чётко очерченных рамках.
—Не за что, малыш. Ты заслужил. — Хёнджин протянул руку через стол и провёл большим пальцем по его нижней губе, убирая несуществующую крошку. Жест был интимным, привычным. — Я отвезу тебя. И встречу. Никаких тебя автобусов.

Поездка в училище прошла в тишине. Феликс смотрел в окно на мелькающий город. Он видел людей — свободных, спешащих по своим делам, не отмеченных чужими метками и не охраняемых как драгоценности. Ему было странно завидовать их обыденности. Хёнджин, ведя машину одной рукой, другой положил ему на колено. Его ладонь была тяжёлой и тёплой. Это было и утешение, и напоминание.

У входа в училище, прежде чем выйти, Хёнджин наклонился и поцеловал его в щёку. Быстро, но ощутимо.
—Удачи. Я буду ждать.

И Феликс вышел в мир, неся на себе невидимую, но прочную цепь.

---

В это время в тихом, почти пустом зале музея современного искусства, среди абстрактных полотен и холодных инсталляций, стояли Бан Чан и Ким Сынмин. Сынмин был теперь «гостем», а по сути — жителем апартаментов Бан Чана. Его немногочисленные вещи заняли половину гардероба и полку в ванной. Это было сюрреалистично.

Они остановились перед огромным полотном, изображавшим спутанные чёрные и алые нити на белом фоне. Бан Чан смотрел на картину, но видел, кажется, что-то иное.
—Здесь нет смысла, — тихо сказал Сынмин. Его голос в музейной тишине звучал громче, чем обычно. — Только хаос и попытка его упорядочить.
—Как и в нашей ситуации, — ответил Бан Чан, не поворачивая головы. — Метка. Она связала нас. Хаотично. И теперь мы должны упорядочить этот хаос.

Сынмин молчал. Он всё ещё был в шоке. Не от факта связи — с этим он, как аналитик, уже смирился. Его шокировало признание. Слова «я люблю тебя», сказанные ему этим человеком — всегда скрытным, всегда расчётливым, всегда стоящим на три шага впереди всех. Любовь Бан Чана не была похожа на страсть Чанбина. Она была тихой, глубокой, как колодец, и такой же опасной — можно было упасть и не найти дна. Она не требовала немедленного обладания. Она требовала понимания, присутствия, взаимного изучения. И это было страшнее любой грубости.

— Ты рассматриваешь меня как ещё один свой проект, — наконец произнёс Сынмин, глядя в сторону.
—Нет, — Бан Чан повернулся к нему. На его лице не было улыбки. Была усталость и какая-то обнажённая серьёзность. — Проекты имеют начало и конец. Ты… ты теперь условие моего существования. Не проект. Аксиома. Необходимость. И… желание. Самое нелогичное и непреодолимое из всех.

Он взял его руку, нашел под манжетом его метку и прикрыл её своей ладонью. Их метки отозвались тихим, синхронным пульсированием.
—Мы будем изучать это. Вместе. Как мы изучаем всё. Холодно. Внимательно. Без глупых сантиментов. Но признание факта — первый шаг. Факт в том, что я тебя хочу. Не только в постели. Рядом. Всегда. И факт в том, что теперь ты не сможешь исчезнуть. Я найду тебя. Всегда.

Сынмин посмотрел на их соединённые руки, потом в глаза Бан Чану. Внутри него, за ледяной стеной расчёта, что-то дрогнуло. Может быть, это был страх. А может, начало того самого понимания, о котором говорил Бан Чан.

---

Чонин и Чанбин «встречались». Если это можно было так назвать. После кафе Чанбин, не долго думая, просто взял его за руку и повёл за собой. Не в бордель, не в дорогой отель, а в свой пентхаус, который оказался не помпезным дворцом, а просторным, даже аскетичным пространством с панорамными окнами и минималистичной мебелью. Здесь чувствовалась сила, а не показуха.

— Ты будешь жить здесь, — заявил Чанбин, снимая куртку. — Со мной.
—А если я откажусь? — спросил Чонин, всё ещё пытаясь сохранить остатки своей мистической невозмутимости.
—Не откажешься, — уверенно сказал Чанбин, подходя к нему вплотную. — Потому что я тебя не отпущу. И потому что… — он нахмурился, как бы подбирая слова, — потому что здесь тебе будет лучше, чем на улице. Я буду кормить тебя. Следить, чтобы ты не мёрз. Никто не тронет.

В этой грубой заботе была своя, дикая прелесть. Чонин, тысячелетиями существовавший сам по себе, наблюдавший за людьми со стороны, вдруг оказался в центре чьего-то неистового, простого внимания. Чанбин не спрашивал о его природе, о хвостах, о способностях. Он просто… принял. Как факт. Как ещё одну диковинную, но невероятно притягательную черту.

Сейчас они шли по улице после обеда в простой забегаловке, где Чанбин заказал ему самую острую лапшу в меню и с удовольствием наблюдал, как тот ест, обливаясь. И вдруг небо потемнело, и пошёл дождь. Не мелкий, а настоящий ливень, тёплый и сильный, обрушившийся на город с тропической яростью.

Люди бросились врассыпную, ища укрытия. Чанбин схватил Чонина за руку, чтобы бежать к машине, но тот вдруг остановился. Он поднял лицо к небу, закрыл глаза и позволил каплям бить ему в лоб, скатываться по щекам, смачивать губы. Дождь. Он был частью природы, частью дикого мира, которого ему так не хватало среди человеческих стен и правил.

Чанбин перестал тянуть его. Он стоял рядом и смотрел, как вода стекает по лицу Чонина, заставляя его ресницы слипаться, а чёрные волосы темнеть и прилипать ко лбу. В этом не было ничего мистического. Это было просто красиво. Дико и естественно красиво.

— Ты промокнешь, — хрипло сказал Чанбин, но не для того, чтобы остановить.
—Это не страшно, — ответил Чонин, открыв глаза. В них светилось что-то живое, не связанное с его лисьей сущностью. Просто радость. — Я люблю дождь.

Чанбин не сказал ничего. Он просто шагнул вперёд, встал так, чтобы частично заслонить его от наиболее сильных струй своим телом, и поцеловал. Прямо под дождём, посреди улицы, на глазах у тех, кто всё-таки рискнул выглянуть из-под навесов. Поцелуй был влажным от дождевой воды и тёплым от их дыхания. Грубым и нежным одновременно. Чонин ответил, обвив руками его шею, чувствуя, как мокрая ткань его рубашки прилипла к могучей спине. Он целовал человека, который предлагал ему звёзды, а сейчас просто стоял с ним под ливнем, не требуя ничего, кроме этого момента.

Они стояли так, пока дождь не начал стихать, превратившись в мелкую морось. Промокшие до нитки, но странно… цельные. Чанбин, оторвавшись, провёл рукой по его мокрой щеке.
—Пойдём домой, любимый. Согреемся.

И они пошли, не скрываясь, не обращая внимания на взгляды, держась за руки. Пара, возникшая из хаоса, насилия и обещаний звёзд, нашла своё первое, простое счастье в общем промокании под летним ливнем. Их связь была противоестественной, стремительной и безумной. Но она была. И в этой странной, новой реальности, где метки диктовали правила, а чувства взрывали все расчёты, это было, пожалуй, самым нормальным, что могло произойти.