Мой защитник

Утро в доме Хёнджина началось с тишины, взорванной неожиданностью. Привратник, бледный и растерянный, доложил о доставке. Не обычной. Массивная, почти двухметровая корзина из чёрного лакованного дерева, доверху наполненная чёрными розами такого глубокого, бархатного оттенка, что они казались вырезанными из ночного неба. Каждый бутон был идеален, без единого шипа, и от них исходил тяжёлый, дурманящий аромат, смешанный с чем-то металлическим. А рядом, в огромных прозрачных коробках, висели портьеры — не просто шторы, а произведение искусства. Тяжёлый, плотный шёлк цвета воронова крыла, расшитый причудливой серебряной нитью, изображающей то ли когти, то ли стилизованные языки пламени. Дорого. Вызывающе. Бессмысленно.

Хёнджин стоял посреди холла, уставившись на это подношение, его лицо было абсолютно пустым, что было страшнее любой ярости. Его пальцы медленно сжались в кулаки. Это был не знак уважения. Это был вызов, одетый в форму абсурдного мира. Чанбин. Только он мог прислать такое. После всех их войн, после попыток похитить Феликса, после взаимных угроз — корзина роз и шторы. Это значило только одно: Чанбин выходил из игры. Или, вернее, переключался на другую. Этот «подарок» был одновременно знаком капитуляции перед Хёнджином и демонстрацией того, что у агрессора появились новые, более личные интересы.

— Выбросить, — тихо, но чётко произнёс Хёнджин.
—Но, сэр, карта… — слуга робко протянул небольшой конверт из чёрной бумаги.
Хёнджин выхватил его.На карточке, вытесненной серебряными буквами, было всего три слова: «Перемирие. Он твой. Мой — лучше.»

Хёнджин медленно разорвал карту на мелкие кусочки и бросил их на пол поверх рассыпавшихся лепестков. Его «победа» отдавала горечью и глупостью. Но разум, всегда холодный, уже анализировал: Чанбин, отвлечённый, влюблённый и неадекватный, был сейчас менее опасен, чем когда-либо. Это можно было использовать.

Именно поэтому он согласился на встречу. Негласное, странное перемирие нужно было закрепить. Чанбин, через своих людей, предложил ужин в нейтральном, но максимально закрытом ресторане. Хёнджин, после минуты размышления, кивнул. Он взял с собой Феликса — не как украшение, а как часть себя, свой самый ценный актив, который нужно было показать в новой, безопасной обстановке. Феликса одели в строгий, тёмно-синий костюм, делающий его хрупкость ещё более очевидной на фоне мощи Хёнджина.

Ресторан был пуст. Весь его первый этаж зарезервировали. В центре зала, под низкой хрустальной люстрой, стоял один длинный стол. Когда Хёнджин и Феликс вошли, там уже сидели Бан Чан и… Чонин. Бан Чан выглядел, как всегда, спокойным и собранным, но в его глазах была новая, странная усталость. Чонин же сидел, поджав под себя ноги на стуле, и с любопытством разглядывал узоры на скатерти. Он был одет в простые чёрные штаны и свободную белую рубашку, и выглядел как невинный подросток, забредший не в ту дверь.

Через пять минут ворвался Чанбин. Он вошел не как мафиози, а как ураган — слегка запыхавшийся, с блестящими глазами. Его взгляд сразу же нашёл Чонина, и всё его существо будто смягчилось, напряжение спало. Он грузно уселся рядом с ним, положив тяжелую руку ему на колено под столом. Чонин не отреагировал, лишь слегка наклонился в его сторону.

Возникло неловкое молчание. Официанты, бесшумные как тени, начали подавать вино — выдержанное, кроваво-красное, из самых глубоких погребов Франции. Вино лилось в хрустальные бокалы, но атмосфера оставалась ледяной.

Первым нарушил тишину Хёнджин. Он поднял бокал, не вставая.
—За новые… приоритеты, — сказал он, и его голос был гладким, как лезвие.

Чанбин хмыкнул, поднял свой бокал и выпил залпом, не церемонясь.
—За твой вкус к хрупким вещам, — бросил он в ответ, его взгляд скользнул по Феликсу, но без прежней жадной злобы. Теперь в нём было лишь любопытство. — Надеюсь, твой не разобьётся.

Феликс опустил глаза, чувствуя себя вещью, которую обсуждают. Хёнджин не ответил, лишь положил свою руку поверх его на столе — жест собственности и молчаливой защиты.

Бан Чан наблюдал за этим с отстранённым интересом учёного. Чонин же, кажется, наслаждался спектаклем. Он отпивал вино маленькими глотками, и его глаза перебегали с одного лица на другое, словно читая целые истории в их напряжённых позах и коротких фразах.

Разговор, если его можно было так назвать, вяло перетекал на нейтральные темы — бизнес, новые городские проекты, всё, что не касалось личного. Это было похоже на игру в шахматы, где все фигуры внезапно забыли правила и просто переставлялись по доске, чтобы не показаться глупыми.

Именно в эту тяжёлую, натянутую паузу в зале вошёл Ким Сынмин. Он появился бесшумно, как всегда, но сегодня в его бесстрастности была трещина. Он был бледен, его обычно идеально прямой костюм слегка помят. Он остановился у конца стола, склонив голову в почтительном поклоне, но не садясь. Все взгляды устремились на него.

— Прошу прощения за вторжение, — сказал Сынмин, его голос был ровным, но в нём звучала сталь. — Есть информация, которую необходимо обсудить. Со всеми.

Бан Чан нахмурился.
—Сынмин, не время…
—Время именно сейчас, — перебил его Сынмин, что было неслыханно. Он поднял глаза и обвёл взглядом стол. — Пока здесь собрались все заинтересованные стороны.

Он сделал паузу, собираясь с силами. Воздух в зале сгустился.
—Я двойной агент. Последние три года я передавал информацию о семье Хван семье Со. И наоборот.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Даже Чонин перестал улыбаться. Чанбин медленно поставил бокал, его брови поползли вверх. Хёнджин не шелохнулся, но его глаза сузились до ледяных щелочек. Феликс почувствовал, как рука Хёнджина на его руке сжалась так, что кости затрещали.

— Мотивы не важны, — продолжал Сынмин, не глядя ни на кого конкретно. — Деньги, выживание, своя игра. Важно то, что теперь, в связи с новыми… обстоятельствами, — он бросил быстрый взгляд на Бан Чана, — продолжать это противоречит логике выживания для всех нас. Я раскрываю себя, чтобы положить этому конец.

Бан Чан сидел, не двигаясь. Его лицо было маской. Внутри него бушевала буря. Предательство. Со стороны человека, который только что стал его… всем. Боль, острее любой физической, пронзила его. Но вместе с болью пришло и холодное, стремительное понимание. Понимание того, почему Сынмин всегда был таким идеальным, таким незаметным. Понимание его мотивов. И понимание того, что это признание, сделанное здесь и сейчас, было самым большим актом доверия, на которое тот был способен. Он ставил на кон свою жизнь, доверяя не логике, а… их связи.

Прежде чем кто-либо успел среагировать — Хёнджин убийственным взглядом, Чанбин взрывом ярости — Бан Чан поднял руку. Жест был спокойным, но обладал такой силой, что всех парализовало.

— Я знал, — тихо сказал Бан Чан. Его голос был странно ровным. — Вернее, догадывался. Слишком много совпадений. Слишком чистая работа.

Сынмин вздрогнул, впервые за вечер показав настоящее изумление.
—Вы… знали?
—Я знал, что ты играешь в свою игру. И уважал это, — сказал Бан Чан. Он встал и медленно обошёл стол, подходя к Сынмину. — Пока это не касалось личного. Теперь касается. Теперь ты — моя игра. И моя ответственность.

Он остановился прямо перед ним. Его глаза, обычно скрытые за стеклом очков, теперь были обнажены и невероятно серьёзны.
—Предательство прошлого — цена за правду настоящего. Я принимаю эту цену. Я прощаю тебя. Потому что, — он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала не логика, а чистая, необузданная эмоция, — потому что я не могу позволить прошлому разрушить то, что есть сейчас. Что есть ты. Со мной.

Хёнджин, наблюдавший за этой сценой, медленно расслабил хватку на руке Феликса. Его аналитический ум уже просчитал варианты. Живой, прощённый и теперь абсолютно лояльный Бан Чану Сынмин был в тысячу раз ценнее мёртвого предателя. Он кивнул, один раз, коротко и деловито.
—Инцидент исчерпан. Для всех.

Чанбин только фыркнул, махнув рукой — его мысли явно были далеко, вероятно, на колене у Чонина.

И тогда Бан Чан совершил нечто, что заставило онеметь даже Хёнджина. Он опустил руку в карман своего безупречного пиджака и вынул оттуда небольшой бархатный футляр. Не глядя, не колеблясь, он открыл его. Внутри, на чёрном бархате, лежало мужское кольцо. Простое, из белого золота, с единственным небольшим чёрным бриллиантом, вправленным заподлицо.

— Ким Сынмин, — сказал Бан Чан громко и чётко, на весь зал. Его голос дрогнул лишь на мгновение. — Ты — самый сложный, самый опасный и самый совершенный алгоритм, который я когда-либо пытался понять. И я хочу потратить на это всю оставшуюся жизнь. Давай поженимся.

Он взял кольцо и, не дожидаясь ответа, надел его на безымянный палец левой руки Сынмина. Оно пришлось впору, будто было снято со слепка.

В ресторане повисла абсолютная, сюрреалистическая тишина. Официант уронил салфетку. Чонин прикрыл рот ладонью, и его плечи задрожали от беззвучного смеха. Чанбин уставился, его рот был открыт. Феликс просто не понимал, что происходит. Хёнджин медленно, очень медленно поднял бокал с вином, его губы тронула едва заметная, сардоническая улыбка. Это был идеальный, безумный финал этому безумному ужину.

Сынмин смотрел на кольцо на своём пальце, потом на лицо Бан Чана. Его бесстрастная маска дала глубокую трещину. В его глазах мелькнуло что-то невероятное — шок, страх, расчёт (он, наверное, уже просчитывал юридические последствия брака между мафиози), и… что-то ещё. Что-то тёплое, человеческое, что он, казалось, давно похоронил в себе.

Он не сказал «да». Он не сказал ничего. Он просто кивнул. Один раз. Коротко. И это было больше, чем любые клятвы.

Бан Чан выдохнул, и всё напряжение, вся его холодная элегантность, казалось, покинули его. Он выглядел просто уставшим и невероятно счастливым человеком. Он обнял Сынмина за плечи и повернул его к столу, к этой компании невольных свидетелей его самого безумного и самого логичного поступка.

Ужин был окончен. Мир не перевернулся. Войны не прекратились. Но что-то изменилось. Границы сместились, связи укрепились, и в центре всего этого безумия теперь было кольцо на пальце двойного агента, обещание, данное среди лжи, и странное, шаткое перемирие, скреплённое не договором, а абсурдной, необъяснимой человеческой (и не только) привязанностью. И дождь за окном, начавший стучать по стеклу, звучал как аплодисменты этому новому, абсолютно непредсказуемому акту пьесы, в которой они все были и актёрами, и заложниками.