Мой защитник

Чёрный седан с тонированными стёклами бесшумно скользнул по улицам Сеула, увозя Феликса от дома-крепости к другому виду заточения — престижному актёрскому училищу «Сеульская студия». Феликс сидел, сжавшись у окна, в своих новых, не по-детски дорогих вещах. Они были мягкими, идеально сидели, но давили на него тяжестью ожиданий. Хёнджин молчал, его внимание было разделено между планшетом и профилем Феликса в зеркале заднего вида.

Училище оказалось не помпезным дворцом, а строгим, современным зданием с огромными окнами. Всё было продумано до мелочей, включая приватный вход, которым они воспользовались. Приёмная комиссия — три человека с непроницаемыми лицами — ждала их в небольшом, звукоизолированном зале для проб.

«Читайте монолог на выбор», — сказала седая женщина с острым взглядом. Феликс выбрал отрывок из классической пьесы, который учил когда-то втайне, мечтая. Его голос сначала дрожал, но постепенно набрал силу. Страх уступил место чему-то давно забытому — азарту, желанию прожить чужую жизнь. Он не играл — он на мгновение стал тем, кто терял всё. Его жесты были скупыми, но точными, глаза — огромными озёрами горя, в которые нельзя было не поверить.

Когда он закончил, в зале повисла тишина. Хёнджин, наблюдавший из глубины зала, не сводил с него глаз. На его лице не было улыбки, но в глазах горело странное пламя — триумфа, одержимости и чего-то почти нежного.

— Ваша стипендия и место в группе обеспечены, — сухо сказала седая женщина, обменявшись взглядами с коллегами. — Начало занятий — через неделю.

Обратная дорога прошла в молчании, но атмосфера в машине изменилась. Феликс чувствовал слабое головокружение от успеха, смешанное с горечью: его мечту ему подарили, как дорогую игрушку, лишив её главного — свободы выбора.

Дома Хёнджин сразу взялся за телефон. Он одним звонком уволил всех домашних учителей, его голос был холодным и беспристрастным: «Ваши услуги более не требуются. Всё необходимое будет переведено на счета». Феликс слушал, стоя посреди гостиной, и понимал, что его мир снова сузился — теперь до размеров училища и этого дома.

Хёнджин положил трубку, подошёл к Феликсу. Он взял его лицо в ладони, большие пальцы провели по скулам. Его взгляд был тяжёлым, всевидящим.
—Я горжусь тобой, — произнёс он тихо. — Ты был прекрасен.

Он наклонился и поцеловал его в кончик носа — жест неожиданно детский, интимный, лишённый привычной власти. И в этот момент в Феликсе что-то переломилось. Всё смешалось: страх, зависимость, благодарность за подаренную мечту, животный ужас перед этим человеком и невыносимая, болезненная тяга к тому редкому проблеску тепла, что тот иногда проявлял. Слёзы выступили на глазах, и слова вырвались сами, прежде чем он успел их осмыслить:
—Я люблю тебя.

Они повисли в воздухе, хрупкие и страшные. Феликс не знал, была ли это правда или отчаяние заговорило его устами. Хёнджин замер. Казалось, время остановилось. Потом его губы тронула едва заметная, странная улыбка. Он не сказал «я тоже». Он притянул Феликса к себе в жёсткое, почти болезненное объятие, его губы прижались к виску парня.
—Ты мой, — прошептал он хрипло. — Навсегда. И это — единственная правда, которая имеет значение.

---

Тем временем, в том самом кафе, где всё началось, царила гнетущая атмосфера. За столиком в углу сидели Чонин, Минхо и Джисон. Джисон ёрзал, Минхо смотрел в свою чашку эспрессо, будто надеясь найти на дне ответы. Чонин, попивая какао со взбитыми сливками, наблюдал за ними с лёгкой усмешкой.

— Покажите, — мягко сказал он.
Минхо молча закатал рукав.Джисон, покраснев, последовал его примеру. Две метки, уже связанные единым узором, выглядели как приговор.
—Интересно, — прошептал Чонин. — Система любит иронию. Рационалист и паникёр. Идеальная пара для взаимного уничтожения или… спасения.

— Что нам делать? — срывающимся голосом спросил Джисон.
—Жить, — пожал плечами Чонин. — Или умереть. Вместе. Обычно второе случается, если первое делать недостаточно осторожно.

Он собирался что-то добавить, но в этот момент дверь кафе с силой распахнулась, задев колокольчик, который зазвенел истерично. На пороге, тяжело дыша, с взъерошенными волосами и горящими глазами, стоял Со Чанбин. Он шёл мимо, случайно бросил взгляд в окно и увидел его.

Чонин, почувствовав знакомое буйное намерение, обернулся и замер с ложкой какао на полпути ко рту. Минхо напрягся, его рука инстинктивно потянулась к скрытому оружию. Джисон просто обомлел.

Чанбин, не обращая внимания ни на кого, прошёл через зал, сметая на ходу пустой стул. Он подошёл к их столику и, к ужасу всех присутствующих, не стал искать себе место. Он опустился на колени прямо на линолеум перед Чонином, схватил его свободную руку и прижал к своей груди.
—Любимый! — закричал он так, что заглушил тихую джазовую музыку. В кафе воцарилась мёртвая тишина. Все посетители замерли, уставившись на эту сцену. — Вот ты где! Я искал тебя везде! Давай встречаться! Нормально, по-человечески! Я дам тебе всё! Машины, деньги, дома! Скажи своё имя! Дай номер! Переезжай ко мне, живи у меня!

Он говорил, не закрывая рта, его слова вылетали сплошным, страстным потоком. Чонин сидел, широко раскрыв глаза. Его древняя, мудрая душа была совершенно не готова к такому прямолинейному, публичному и абсолютно безумному напору.
—Я… — попытался начать Чонин, но Чанбин его перебил.

— Я готов на всё! — выпалил он, и следующая фраза заставила Минхо, который никогда ничего не показывал, покраснеть до корней волос, а Джисона — издать звук, похожий на попытку вдоха под водой. — Я готов тебе каждый день делать минет и делать массаж ног! Каждый! С утра! Любимый, скажи «да»!

В кафе стояла такая тишина, что был слышен шипение кофемашины. Официантка у стойки замерла с подносом в руках. Чонин, впервые за тысячелетия, был в полном, абсолютном, беспомощном шоке. Его привычные маски — наивность, мудрость, угроза — разлетелись в прах перед этим ураганом грубой, искренней, идиотской страсти.

---

В это же время, в строгом, аскетичном кабинете Бан Чана, стоял Ким Сынмин. Его вызвали для отчёта о «внезапной смене приоритетов Со Чанбина». Сынмин отвечал чётко, сухо, его лицо было бесстрастной маской. Бан Чан слушал, глядя в окно, но сам был на грани. С того момента, как на его запястье появилась метка, мир потерял чёткие очертания. Он чувствовал постоянное, тянущее беспокойство, зов, исходящий откуда-то извне.

И когда Сынмин, делая очередной пункт отчёта, слегка поправил манжет своей рубашки, Бан Чан увидел край узора на его запястье. В тот же миг его собственная метка вспыхнула ослепительной, жгучей болью, будто её тронули раскалённым железом. Боль была настолько сильной, что он вскрикнул и схватился за руку.

Сынмин замолчал. Его ледяное спокойствие дрогнуло. Он медленно, очень медленно поднял свою левую руку и закатал рукав. Его метка защищаемого пылала в такт метке Бан Чана.

В кабинете повисло молчание, более красноречивое, чем любые слова. Они смотрели сначала на свои запястья, потом друг на друга. Всё встало на свои места. Скрытность Сынмина, его двойная игра, его абсолютная, ледяная незаметность, которая и делала его таким ценным и таким опасным. И Бан Чан с его комплексом бога, желанием контролировать всё и вся, с его потребностью иметь рядом того, кого он мог бы считать своим совершенным, безмолвным инструментом.

Бан Чан поднялся из-за стола. Его лицо исказила гримаса, которую Сынмин никогда раньше не видел — не злобы, не расчёта, а какой-то детской, беззащитной растерянности и прорывающейся боли. К его собственному ужасу, по щекам Бан Чана потекли слёзы. Он подошёл к Сынмину, который стоял, не двигаясь, и обнял его. Объятие было жёстким, почти болезненным.

— Я тебя нашёл, — прошептал Бан Чан, его голос срывался на рыдания. — Я тебя нашёл. Это ты. Всегда ты.

Сынмин стоял, не отвечая на объятия, его тело было напряжено как струна. Его разум лихорадочно работал, просчитывая варианты, риски. Но когда Бан Чан отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо, в его мокрых от слёз глазах Сынмин увидел не манипуляцию, не игру. Он увидел то самое обнажённое, невыносимое чувство, которое Бан Чан десятилетиями хоронил под слоями расчётов и философии.

— Давай встречаться, — сквозь слёзы выдохнул Бан Чан, его пальцы впились в плечи Сынмина. — Я хочу тебя. Не как актив. Не как инструмент. Я хочу тебя. Всегда хотел.

И он поцеловал его. Это был не поцелуй Хёнджина — холодный, собственнический. Это был отчаянный, солёный от слёз, неумелый и страстный поцелуй человека, который только что осознал, что его вечная игра в шахматы закончилась, потому что он сам стал пешкой, влюблённой в другую пешку.

— Я люблю тебя, — прошептал Бан Чан, прижавшись лбом к его плечу. Тайна, которую он носил в себе годами, наблюдая за этим холодным, эффективным, прекрасным существом, вырвалась наруху, сметая все барьеры. Его мир рухнул, но на руинах внезапно расцвело что-то новое, пугающее и необратимое. Сынмин же, всё ещё не двигаясь, чувствовал, как под его безупречным фасадом что-то трещит. Его защитник. Его слабость. Его… хозяин по воле рока, который только что признался ему в любви. Игра была окончена. Начиналось нечто, к чему он был совершенно не готов.