Мой защитник

Утро встретило Со Чанбина свинцовой тяжестью в голове и странной, болезненной пустотой в груди. Он проснулся на заднем сидении собственной машины, припаркованной у своего же дома. Последние чёткие воспоминания были обрывочны: набережная, тот самый красавчик, его смех… и обещание. Звезда с неба. Стыд, жгучий и острый, скрутил ему желудок, но был мгновенно смят другим, куда более мощным чувством. Тоска. Дикая, всепоглощающая тоска по тому, чьё имя он даже не знал. Он правда влюбился. Не на шутку, не по приколу. Это было похоже на болезнь, на лихорадку. Каждая клетка его тела, каждый огрубевший нерв требовал того, с кем он столкнулся в переулке.

Он вывалился из машины, пошатываясь, и, не заходя в дом, набрал номер своего заместителя.
—Всем. Всем свободным людям. Бросьте всё. Ищите парня. Лет девятнадцать. Черные волосы, большие глаза, рост примерно… до моего плеча. Губы… — он замолчал, пытаясь найти слова. — Ищите того, на кого нельзя не обратить внимание и кого невозможно найти. Ищите везде. За каждую зацепку — премия в годовой оклад.

Положив трубку, он глубоко вдохнул утренний воздух. Мысли о Хёнджине, о мести, о Феликсе казались теперь такими мелкими, такими незначительными на фоне этого нового, жгущего изнутри пламени. Он нашёл Бан Чана в кабинете — тот, бледный и с тёмными кругами под глазами, пил кофе, уставившись в одну точку.
—Бан, — заявил Чанбин, не церемонясь. — Я выхожу из игры. С Хёнджином. Мне он больше не интересен. И его мальчик тоже. У меня… другие приоритеты.

Бан Чан медленно поднял на него глаза. В них не было ни удивления, ни гнева. Только глубокая, беспросветная усталость и холодное понимание.
—Поздно, — тихо произнёс он. — Ты уже в игре. Только правила поменялись. И ведущий… не мы.

---

В маленьком, уютном кафе, где он впервые познакомился с Джисоном, Ян Чонин сидел за столиком у окна. Перед ним стоял недопитый капучино с сердечком из пенки, которое уже расползлось. Он не видел его. Он смотрел в окно, но видел не улицу, а образ красного, искажённого страстью лица, кричащего о звёздах. «Я влюбился». Эти слова, такие простые и такие глупые, эхом отдавались в его древнем сознании. Он, дух, переживший бесчисленное количество человеческих жизней, видевший любовь во всех её проявлениях — от возвышенной до низменной, — был в шоке. Не от факта влюблённости, а от её стремительности, её грубой, неприкрытой интенсивности. Этот мафиози не ухаживал, не соблазнял. Он требовал, как требовал всего в жизни. И в этой примитивной прямоте была какая-то… пугающая искренность. Чонин чувствовал себя так, будто на него вылили ушат ледяной воды. Он был сбит с толку. И что самое странное — ему было интересно.

---

В доме-крепости Феликс проснулся не от солнечного света, а от тихого шороха. Он открыл глаза и увидел, что комната, уже знакомая ему по своей стерильной пустоте, преобразилась. У стены аккуратными стопками лежали коробки. Много коробок. На ближайшем к кровати стуле был аккуратно разложен комплект одежды: мягкие тёмно-серые брюки, чёрный свитшот из тончайшего кашемира, под ним — шёлковое бельё. Рядом на полу стояла коробка с кроссовками ограниченной серии. На туалетном столике лежали новенький смартфон «Хонор» в матовом чёрном корпусе, беспроводные наушники, планшет и тонкий ноутбук. Всё было выключено, но заряжено, ожидая его прикосновения.

Он сел на кровати, охваченный не радостью, а леденящим ужасом. Это не были подарки. Это была плата. Аванс. За что? За его покорность? За его молчание? За то, что он позволил себя поцеловать? Он смотрел на эти вещи, и ему казалось, что на него надели невидимые цепи, только сделанные из кашемира и титана.

В комнату вошёл Хёнджин. Он был одет чуть менее официально, в тёмные джинсы и чёрную водолазку, что делало его моложе и опаснее одновременно. Он подошёл к кровати, сел на край и, не спрашивая, наклонился, чтобы поцеловать Феликса. На этот раз поцелуй был менее требовательным, но более властным. Он длился дольше, Хёнджин как будто проверял, не изменился ли вкус, не появилось ли сопротивления. Феликс замер, его губы были пассивны.
—Доброе утро, малыш, — прошептал Хёнджин, отстраняясь. Его глаза светились удовлетворением. — Нравится? Это только начало. Сегодня после завтрака мы поедем. Я договорился о встрече в одном из лучших актёрских училищ города. Там ждут твоего прослушивания.

Феликс ощутил, как у него подкашиваются ноги, даже сидя. Актёрское училище. Его мечта. Преподнесённая как следующий этап его заточения. Он не мог вымолвить ни слова, лишь кивнул.

Завтрак прошёл в тяжёлом молчании. Феликс ковырял еду, не в силах проглотить и куска. Внезапно в столовую вошли Минхо и Джисон. Но не как обычно. Они вошли вместе, но между ними висело метров пять ледяного, неловкого пространства. Джисон шаркал ногами, его глаза были опущены, лицо — серое от бессонницы. Минхо был бледен и невероятно собран, его взгляд был острым, как бритва, и избегал встречи с кем бы то ни было.

— Что случилось? — спросил Хёнджин, отложив вилку. Он почуял проблему.
Минхо молча закатал рукав своей рубашки.Метка защитника на его запястье светилась тусклым, но неоспоримым светом, и её узор усложнился, переплетаясь с чем-то новым. Джисон, не глядя, показал свою левую руку. На ней красовалась свежая, ещё будто слегка воспалённая метка защищаемого, зеркально отражающая часть узора Минхо.

В воздухе повисло гробовое молчание. Хёнджин медленно встал, подошёл ближе, изучая метки. На его лице не было гнева. Было что-то более сложное: понимание, оценка рисков, и… тень чего-то, что могло быть похоже на удовлетворение. Теперь его стратег тоже был привязан. Теперь у него тоже есть слабость, которую нужно защищать. Это уравнивало их.
—Когда? — спросил он коротко.
—Прошлой ночью, — скрипуче ответил Минхо. — Это… была ошибка.

Джисон фыркнул, но звук вышел больше похожим на сдавленный стон.
—Это значит, — продолжил Хёнджин, глядя на Минхо, — что теперь твоя эффективность удваивается и делится пополам одновременно. Ты понимаешь последствия?
—Понимаю, — стиснув зубы, ответил Минхо. Его взгляд на секунду встретился с Джисоном, и в нём вспыхнула целая буря — ярость, досада, отвращение и что-то ещё, глубоко запрятанное, что оба они боялись назвать. Джисон, поймав этот взгляд, покраснел и отвел глаза. Тайна, которую они оба носили в себе — Минхо, всегда скрывавший свою одержимость контролем над Джисоном под маской цинизма, и Джисон, чья нервная болтовня всегда была ширмой для его обожания холодной, недоступной рациональности Минхо — теперь была выжжена у них на коже для всеобщего обозрения.

Именно в этот момент, как по злому умыслу драматурга, в дверях появился Ким Сынмин. Он был, как всегда, бесстрастен, но в руках держал планшет. Он молча поклонился и подошёл к Хёнджину, протягивая устройство.
—С камер наблюдения на набережной возле старых доков. Думаю, вам стоит это увидеть.

На экране, в чёрно-белом, но чётком изображении, была запечатлена сцена прошлой ночи: Чанбин, целующий Чонина в переулке. Потом погоня. Крупный план лица Чанбина, кричащего что-то в пустоту. Сынмин включил звук. Голос Чанбина, искажённый помехами, но узнаваемый, нёсся из динамиков: «…ВЛЮБИЛСЯ!… ДАВАЙ ТРАХАТЬСЯ!… ПОДАРЮ ЗВЕЗДУ С НЕБА!…» На заднем плане, в тени, был виден замерший в ступоре Бан Чан.

В столовой воцарилась мертвая тишина. Даже Хёнджин, казалось, был на секунду ошеломлён. Джисон открыл рот. Минхо медленно закрыл глаза, как будто молясь о том, чтобы это оказалось галлюцинацией. Феликс просто смотрел, не понимая, что происходит в этом безумном мире, куда его забросило.

— Что… что это было? — наконец выдавил Хёнджин.
—Кажется, — безразличным тоном констатировал Сынмин, — Со Чанбин переключил объект своей одержимости. Судя по всему, на того же индивидуума, который общался с Ли Минхо и Хан Джисоном вчера в кафе.

Пока все переваривали этот абсурд, где их заклятый враг бегал за мифическим существом с обещаниями звёзд, у самого Сынмина вдруг свело левую кисть. Он непроизвольно сжал её в кулак, но боль была острой, жгучей. Он, не меняясь в лице, медленно откатал манжет своей безупречной белой рубашки.

На его запястье, там, где всегда была лишь чистая кожа, проступал узор. Сложный, многослойный, напоминающий переплетение троп в тёмном лесу. Метка защищаемого.

В тот же самый момент, в своём офисе, Бан Чан, разглядывающий карту города, почувствовал жгучую боль в правом запястье. Он вскрикнул — редкий звук, вырвавшийся у него против воли. Рукав его дорогой рубашки порвался, будто изнутри, и на коже, пульсируя и дымясь, выжигался узор. Агрессивный, геометричный, похожий на ловушку или клетку. Метка защитника. И через неё, смутно, как сквозь туман, он почувствовал — где-то там есть тот, кого он должен защищать. Тот, чья судьба теперь неразрывно связана с его собственной. Поиск «красавчика» отошёл на второй план. Теперь ему нужно было найти своего защищаемого. И он, со своим аналитическим умом, уже с ужасом начал строить догадки, кто это мог бы быть. Кто из всех игроков на этой доске был достаточно скрытен, достаточно ценен и достаточно опасен, чтобы стать его обузой и его ключом одновременно.

А Ким Сынмин, глядя на свою новую метку, почувствовал не страх, а леденящее спокойствие. Всё усложнилось. Его двойная игра, его тщательно выстроенная позиция наблюдателя — всё это рухнуло. Теперь у него будет защитник. И ему нужно было вычислить, кто это, до того, как тот найдёт его. Игра вступила в новую, совершенно непредсказуемую фазу, где звёзды с неба стали не метафорой, а частью ставки, а метки плодились, связывая всех в один тугой, смертельно опасный узел.