Мой защитник

Мысли Со Чанбина были похожи на стаю разъярённых ос, жужжащих в черепной коробке. Он метался по своему кабинету, опрокидывая стулья, сбрасывая со стола бумаги и безделушки. Но теперь это была не ярость на Хёнджина. Это было нечто новое, острое, всепоглощающее. Образ того парня — большие, наивные глаза, искрящиеся фиолетовым отсветом, мягкие, но податливые губы, вкус которых был смесью чего-то сладкого и дикого, как лесная ягода, пропитанная грозой — въелся в его мозг. «Давай трахаться». Слова, сорвавшиеся с его языка, теперь казались ему не грубыми, а единственно верными, честными. Он хотел. Хотел с животной, неистовой силой, заглушающей даже жажду мести. Он был влюблен. Не в романтическом смысле, а в том, первобытном, когда объект желания становится наваждением, единственной точкой фокуса в мутном мире. Он не мог не думать о Чонине. О его запахе, о силе, скрытой в хрупком теле, о том, как тот ответил на его грубый поцелуй — не испугом, а мастерством, которое обожгло сильнее любого сопротивления.

Тем временем Бан Чан шёл по безлюдной набережной, вдыхая сырой, речной воздух. Его лицо, обычно являющее собой образец спокойной мудрости, было слегка напряжено. Внутри него бушевало редкое для него чувство — раздражённое недоумение. Цирк. Он попал в настоящий цирк. Чанбин, его грубый, но эффективный таран, превратился в гормонального подростка, бегающего за мифическим существом (Бан Чан был почти уверен, что тот парень — не просто человек). Хёнджин, всегда холодный и расчётливый, устроил у себя гарем с одним-единственным мальчиком, вокруг которого теперь выстраивал целую вселенную. Появился этот… кумихо, нарушающий все правила игры. А где-то там ещё мелькали Минхо и Джисон, теперь тоже связанные проклятыми метками.

Его изящные, многоходовые планы рассыпались, как карточный домик, под напором этой иррациональной, эмоциональной лавины. Нужно было брать инициативу в свои руки. Упрощать.

«Если Чанбину этот Феликс больше не нужен… то он нужен мне», — холодно решил Бан Чан. Образ хрупкого, прекрасного юноши с грустными глазами всплыл в его памяти. Он был не просто пешкой. Он был ключом. К Хёнджину. К его слабости. А возможно, и к чему-то большему. Система меток была несовершенна. А что, если этот мальчик с его нестандартной меткой… является не просто сбоем, а дверью? Дверью, которую можно приоткрыть и посмотреть, что там, по ту сторону этой навязанной человеку связи «защитник-защищаемый». Мысль была опасной и потому невероятно соблазнительной. Он сам похитит Феликса. Аккуратно. Без шума. Изучит. И решит, как лучше использовать.

Он уже мысленно набрасывал контуры плана, когда внезапно почувствовал присутствие. Не звук шагов, не запах. Просто ощущение, что пространство рядом с ним изменилось, наполнилось тихим, древним вниманием.

— Зачем он тебе, Феликс?

Голос прозвучал прямо у него за спиной, тихий, мягкий, как шёпот листвы. Бан Чан, человек с железными нервами, вздрогнул так, что его плечи дёрнулись. Он медленно, очень медленно обернулся.

Прямо перед ним, словно материализовавшись из самого тумана, поднимающегося от реки, стоял Ян Чонин. Он был босиком, несмотря на холодный асфальт, в простых чёрных штанах и свободной белой рубашке. Его большие глаза смотрели на Бан Чана не с угрозой, а с печальным, почти отеческим разочарованием.
—Не трогай его, — сказал Чонин, и в этих простых словах прозвучала тяжесть, несоизмеримая с его юной внешностью. Это был не совет. Это было… предостережение от самой природы.

Шок, который испытал Бан Чан, был абсолютным. Это не было похоже на испуг. Это было полное крушение картины мира. Его мысли… этот нечеловеческий подросток только что ответил на его, никому не высказанную, только что сформированную мысль.
—Ты… ты читаешь мысли? — выдавил Бан Чан, и его бархатный голос впервые зазвучал плоско, без привычных обертонов.
—Читаю? — Чонин склонил голову набок. — Нет. Я чувствую намерения. Вижу желания. Они витают вокруг вас, людей, как разноцветные туманы. Твой туман… он холодный, синий, переплетённый чёрными нитями расчёта. И сейчас в нём появился новый оттенок. Жадный. Любопытный. Направленный на того мальчика. Оставь его в покое. Он и так находится в центре бури, которую не заслужил.

Бан Чан собрал всю свою волю, чтобы вернуть лицу привычное спокойное выражение.
—А что тебе до него? — спросил он, стараясь звучать как обычно. — Ты тоже претендуешь на эту… «редкость»?

Чонин рассмеялся, и его смех был похож на звон разбитого хрусталя, разносимый ветром.
—Я? Нет. Мне он интересен как явление. Как трещина в вашей смешной системе. Но ломать хрупкие вещи просто из любопытства… это скучно. И некрасиво. А я ценю красоту. В его страдании есть своя красота, но твоё вмешательство испортит картину. Сделает её… пошлой.

Он сделал шаг вперёд, и Бан Чан, вопреки всему, отступил на шаг назад. Древность, веявшая от этого существа, была осязаемой и подавляющей.
—Займись лучше своим потерянным щенком, — кивнул Чонин куда-то за спину Бан Чана. — Он, кажется, совсем забыл про свою войну.

И в этот момент из темноты на набережную, спотыкаясь и тяжело дыша, вывалился Со Чанбин. Его глаза, дикие и налитые кровью, сразу же нашли Чонина. Он не видел Бан Чана, не видел реки, не видел ничего, кроме этого силуэта в белой рубашке.

— ЛЮБИМЫЙ! — заорал Чанбин так, что эхо отозвалось от далёких мостов. Его голос был хриплым от эмоций и алкоголя. — Вот ты где! Я тебя искал! Давай, блядь, трахаться, я больше не могу терпеть!

Он бросился вперёд, спотыкаясь, но с такой решимостью, будто шёл на штурм вражеской крепости. Бан Чан, всё ещё находящийся под шоком от встречи с мыслечитающим кумихо, увидел это и почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Его циничный, расчётливый ум, его планы, его представление о мире как о сложной, но понятной шахматной доске — всё это рухнуло окончательно и бесповоротно в эту ночь.

Чонин же, увидев несущегося на него пьяного мафиози с криком «любимый» и «трахаться», впервые за многие века испытал нечто, отдалённо напоминающее панику. Не страх перед физической угрозой, а именно панику от абсолютной, сюрреалистической нелепости происходящего. Его древняя, мудрая натура столкнулась с неудержимой, примитивной силой человеческого желания в его самом простом и прямолинейном проявлении.

Чанбин уже был в двух шагах, его руки протянулись, чтобы схватить. Чонин, отбросив на миг свою мистическую невозмутимость, отпрыгнул в сторону с грацией, невозможной для человека.
—Подожди! — воскликнул он, и в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная растерянность.
—Чего ждать?! — рявкнул Чанбин, разворачиваясь к нему. — Ты сказал знак дашь! Я готов! Я более чем готов!

Бан Чан, наблюдая эту сцену — древний дух, отбивающийся от приставаний пьяного бандита, — медленно поднял руку и потер переносицу. У него начала болеть голова. Сильно. Он понял, что всё — его планы, его союз, его хладнокровные расчёты — окончательно погребены под этой лавиной абсурда. Осталось только одно: наблюдать и, возможно, попытаться выловить что-то ценное из этого безумного водоворота. Но в данный момент он мог только стоять и смотреть, как его главный «таран» пытается буквально снять штаны с существа, способного читать мысли и, вероятно, разрывать на части голыми руками. Цирк. Самый настоящий, дурацкий, опасный цирк.