Мой защитник

Ян Чонин, отдалившись от Чанбина, шёл уже не насвистывая, а с задумчивой, едва уловимой улыбкой на лице. Вкус гнева, отчаяния и грубой, примитивной силы мафиози всё ещё витал у него на губах, как пряное послевкусие крепкого напитка. Интересный экземпляр. Грубый, прямой, полный необузданных страстей. Идеальное топливо. Но… примитивное. Он уже почти отогнал его образ из своих мыслей, сосредоточившись на более тонких вибрациях страха, исходящих от нового дуэта Минхо-Джисон.

И тут он услышал за собой тяжёлый, спотыкающийся бег и хриплое, прерывистое дыхание.

— Эй! Ты! Стой, блядь!

Чонин медленно обернулся, его брови удивлённо поползли вверх. Со Чанбин, красный, запыхавшийся, с раздувающимися ноздрями, догонял его. В его глазах не было уже той чистой ярости. Там горел странный, дикий, пьяный огонь одержимости.

— Я сказал, стой! — Чанбин, наконец поравнявшись, схватил его за руку. Его хватка была цепкой, как у раненого медведя. — Дай… дай номер. Телефон. Имя своё, настоящее. Всё.

Чонин смотрел на него с неподдельным, почти научным интересом. Такая быстрая, неистовая привязанность? После одного поцелуя, полного злобы? Любопытно. Очень любопытно.
—Зачем? — спросил он, нарочито невинно.
—Зачем? — Чанбин фыркнул, и его дыхание, пропахшее алкоголем и адреналином, обдало Чонина горячей волной. — Ты думаешь, я каждый день целуюсь с кем попало в переулках? Ты… ты не такой. Ты другой. Я это почувствовал. Давай… давай трахаться. То есть встречаться. Ты мне нравишься. Сильно. — Он говорил срывно, без всяких экивоков, его слова были грубыми и оголёнными, как его нервная система.

Чонин впервые за долгие-долгие века испытал лёгкое, подлинное изумление. Не страх, не отвращение. Именно изумление. Его, древнего духа, пережившего империи и катастрофы, привыкшего к поклонению, страху или попыткам уничтожения, сейчас пытались соблазнить вот так, по-свински, по-простому. «Давай трахаться». В этом была какая-то дикая, абсурдная поэзия.

— Ты хочешь… переспать со мной? — переспросил Чонин, и в его голосе зазвучала лёгкая, игривая нотка.
—Да, чёрт возьми! — Чанбин притянул его ещё ближе, так что их тела почти соприкоснулись. — Мне этот твой… этот Феликс, эта игрушка Хёнджина, уже нахуй не нужен. Мне нужен ты. Ты, красавчик. Стой. Никуда не уходи.

Он говорил это, почти рыча, и в его словах была та же собственническая страсть, с которой он говорил о территориях или мести, но направленная теперь на живое, дышащее существо. Он был пьян, зол, унижен, и этот странный, прекрасный парень стал для него глотком чистой, дикой воды. Он хотел обладать им. Сейчас же.

В этот самый момент из тени соседнего здания, где он прогуливался, размышляя о хрупкости красоты и глупости планов, вышел Бан Чан. Он вышел неспешно, его руки были в карманах дорогого пальто, на лице — привычная спокойная полуулыбка. Он искал Чанбина, чтобы обсудить новый, более изящный подход к проблеме Хёнджина. И то, что он увидел, заставило эту полуулыбку застыть и медленно сползти с его лица.

Он увидел своего соратника, грозного Со Чанбина, вцепившегося в какого-то юношу, с лицом, искажённым не гневом, а чем-то совершенно иным, первобытным и жадным. Он услышал обрывки фраз, долетевшие в ночной тишине: «…трахаться… ты мне нравишься… мне этот Феликс не нужен… красавчик, стой…»

Бан Чан остановился как вкопанный. Его аналитический, всегда работающий ум на секунду дал сбой. Он медленно, очень медленно, снял очки и протёр их платком, как будто надеясь, что это оптический обман. Но нет. Картина не изменилась. Чанбин, который минуту назад в его мыслях был инструментом мести, теперь вёл себя как гормональный подросток, пытающийся уговорить первую любовь на свидание. Только с лексиконом грузчика и хваткой головореза.

Шок, который испытал Бан Чан, был глубже, чем от любого предательства или провала операции. Это был шок от столкновения с полной, абсолютной идиотией и непредсказуемостью человеческой (или не совсем?) природы. Его хладнокровные расчёты, его многоходовки, его планы использовать Чанбина как таран… всё это разбилось о простой, животный импульс влечения к незнакомцу в переулке.

Чонин, почувствовав на себе новый, оценивающий взгляд, слегка повернул голову. Его глаза встретились с глазами Бан Чана. И в них он прочитал не страх, не гнев, а то самое холодное, аналитическое недоумение, которое было даже интереснее грубой страсти Чанбина. Чонин улыбнулся ему через плечо Чанбина — улыбкой, полной древнего знания и тихого веселья.

Затем он снова посмотрел на Чанбина, который, казалось, вот-вот начнёт трясти его за плечи.
—Номер телефона я не дам, — мягко сказал Чонин, высвобождая свою руку из его хватки с нечеловеческой лёгкостью. — Но… я дам тебе знак. Когда будет нужно. Когда ты действительно будешь готов не просто трахаться, а… играть в интересные игры. А пока… — он дотронулся кончиком пальца до разбитой губы Чанбина, и на секунду боль утихла, сменившись странным холодком, — пока у тебя есть дела поважнее. И зритель.

Он кивнул в сторону замершего Бан Чана. Чанбин резко обернулся и увидел своего «старшего товарища». На его лице смешались ярость, смущение и дикое раздражение.
—Бан! Ты что тут…
—Я, кажется, помешал, — Бан Чан сказал это своим обычным, бархатным голосом, но в нём звенела сталь. — Продолжай. Выглядит… увлекательно.

Чонин воспользовался моментом их взаимного замешательства. Он сделал шаг назад, затем ещё один, и его фигура будто растворилась в глубокой тени между двумя зданиями, став частью ночи.

Чанбин рванулся было за ним, но в темноте уже никого не было. Он обернулся к Бан Чану, его кулаки сжались.
—Что ты высматривал?!
—Тебя, — холодно ответил Бан Чан, надевая очки. — Чтобы обсудить, как нам действовать после провала твоего «блицкрига». Но, как я вижу, у тебя сменились приоритеты. Кто это был, Чанбин?

— Не твоё дело! — рявкнул Чанбин, но в его голосе звучала неуверенность.
—О, ещё как моё, — Бан Чан подошёл ближе, и его спокойствие было страшнее любой ярости. — Потому что если ты вместо того, чтобы сломать Хёнджина, будешь бегать по переулкам за первой попавшейся юбкой… то нам придётся пересмотреть наш альянс. Или твоё место в нём.

Он посмотрел в ту сторону, где исчез Чонин. Его взгляд был задумчивым и острым.
—Красивый, да? — продолжил он тихо. — Очень. И… опасный. Я это чувствую за версту. Играть с таким — всё равно что жать на курок, приставленный к собственному виску. У тебя хватит на это ума? Или твои мысли уже заняты совсем другим?

Чанбин молчал, тяжко дыша. Стыд и злость боролись в нём с этим новым, жгучим желанием. Бан Чан был прав, и он это ненавидел. Но образ тех глаз, той улыбки, того поцелуя, который был и грубым, и искусным одновременно, не выходил у него из головы.

— Забудь его, — приказал Бан Чан, поворачиваясь к выходу из переулка. — У нас есть война. И есть трофей, который нужно забрать. Всё остальное — слабость. А слабость в нашем деле убивает.

Он ушёл, оставив Чанбина одного среди мусора и теней. Чанбин пнул пустую банку, которая со звоном укатилась в темноту. Он не мог забыть. Он не хотел забывать. Но холодный голос разума, доносившийся из уст Бан Чана, звучал в его голове назойливым эхом. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Война. Феликс. Хёнджин. Месть. И этот… этот чертовски притягательный незнакомец, который пах тайной и обещанием абсолютного, дикого забвения.

Его мир, и без того жестокий и простой, только что усложнился до невозможности. И где-то в ночи, наблюдая за этим маленьким человеческим спектаклем с крыши соседнего здания, сидел Ян Чонин и тихо смеялся, попивая из жестяной банки какой-то сладкий газированный напиток. Игра только начиналась, и игроки были такими забавными. Особенно те, кто думал, что всё ещё держит ситуацию под контролем.