Мой защитник

Они сидели в той же вонючей, темной кабинке клуба, но теперь мир вокруг казался вывернутым наизнанку. Музыка за дверью гремела, но доносилась как глухой, бессмысленный грохот. Воздух был густ от табачного дыма, перегара и их собственного леденящего страха.

Минхо сидел, сгорбившись, его локти упирались в колени, лицо было скрыто в ладонях. На его запястье, из-под закатанного рукава, тускло светилась метка, теперь навсегда измененная. Джисон сидел напротив, прижимая к груди свою левую руку, как будто пытаясь скрыть или раздавить новый узор. Он трясся мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Это… это как в тех долбаных омегаверс фанфиках, которые ты иногда читаешь в скрытых вкладках, — хрипло, без всякой иронии, произнес Минхо, не поднимая головы. Его голос был глухим, полным отвращения — к ситуации, к себе, ко всему на свете. — Только вместо вторичных половых признаков — эти проклятые метки. И вместо сладкой сказки — смертный приговор.

Джисон всхлипнул. Сравнение было дико абсурдным, но чертовски точным. Он, действительно, иногда уходил в мир выдуманных страстей, чтобы сбежать от своего. И теперь эта выдумка вломилась в его реальность с жестокостью разбитого стекла.
—Значит… — его голос сорвался. Он сглотнул. — Значит, я теперь… твой? Как Феликс у Хёнджина?

Минхо медленно поднял голову. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели лихорадочным, почти безумным блеском.
—Нет. Ты не «мой» в том смысле, как он думает. Ты — моя ответственность. Моя проблема. Моя уязвимость. — Каждое слово было как плевок. — Разорвать связь нельзя. Если тебя убьют, я, скорее всего, тоже умру или сойду с ума. Если я умру… возможно, это зацепит и тебя. Мы в одной клетке, Джисон. В одной проклятой, тесной клетке.

Джисон закрыл глаза. Ответственность. Проблема. Это звучало даже хуже, чем собственность. Собственность можно хотя бы беречь. От проблемы… можно избавиться, если риск невелик.
—Что мы будем делать? — прошептал он.
—Мы, — Минхо тяжело поднялся, его фигура отбрасывала на стене огромную, сломанную тень, — пойдём отсюда. Прямо сейчас. И ты… ты будешь жить у меня. С сегодняшнего дня.

Джисон резко вскинул на него глаза.
—Что? У тебя? Но… у меня своя квартира…
—Забудь про неё, — отрезал Минхо. — Она небезопасна. Теперь, когда ты связан со мной, ты стал мишенью для всех, кто захочет до меня добраться. Чанбин, Бан Чан… любой. Твои хакерские таланты делают тебя ценным, а твоя трусость и болтливость — уязвимым. Я не позволю тебе саботировать мою безопасность из-за твоего желания сидеть в своём свитере с единорогами.

Он говорил жёстко, безжалостно, выстраивая логическую цепочку выживания. Но в его словах не было и намёка на заботу. Была лишь холодная необходимость обезопасить свой тыл.
—Собирайся. — Минхо открыл дверь кабинки, и на них обрушилась волна звука. Он вышел, не оглядываясь, зная, что Джисон последует за ним. Так же, как Феликс следует за Хёнджином. Система работала безупречно.

Джисон, пошатываясь, поднялся. Его ноги не слушались. Он посмотрел на свою метку. Узор казался чужим, враждебным. Он был привязан. Навсегда. К Ли Минхо. Стратегу, который за минуту до этого поцелуя мог спокойно обсуждать устранение другого человека. Страх сковал его хуже любого кайфа. Он побрёл за Минхо, как осуждённый на эшафот.

---

Пока две новые обречённые пары начинали осознавать глубину своей ямы, Ян Чонин продолжал свою ночную прогулку. Он вышел из клуба и направился в более мрачные, промышленные районы, где власть неона заканчивалась и начиналось царство ржавых металлоконструкций и глубоких теней. Он шёл, насвистывая какую-то древнюю, забытую мелодию, его хвосты невидимо шелестели по грязному асфальту.

Именно здесь он столкнулся с Со Чанбином. Буквально.

Чанбин шёл, пьяный от злости и дешёвого виски после провала с похищением Феликса. Он шёл быстро, не глядя по сторонам, сжав кулаки, его мысли были полны яростных планов мести. Он не видел Чонина, вышедшего из-за угла.

Столкновение было сильным. Чанбин, крупный и тяжёлый, с размаху налетел на, казалось бы, хрупкого Чонина. Тот отшатнулся, но не упал. Чанбин, теряя равновесие, инстинктивно схватился за него. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В глазах Чанбина бушевала слепая ярость, в глазах Чонина — мгновенное любопытство, сменившееся хищным интересом.

И в этот миг замешательства, неловкости и резкого физического контакта, их губы коснулись. Случайно. Из-за толчка, из-за нелепого положения. Это было жёсткое, нечаянное соприкосновение. Губы Чанбина, твёрдые и горевшие от алкоголя, на мгновение прижались к мягким, прохладным губам Чонина.

Они отпрянули одновременно, как от удара током. Чанбин замер, его ярость на миг сменилась чистым, немым шоком. Он только что поцеловал незнакомца. Мальчишку. В грязном переулке. Чонин же прикоснулся пальцами к своим губам, и на его лице расцвела медленная, заинтригованная улыбка.

— Ого, — прошептал Чонин, и его голос зазвучал ласково, как шёлк, скользящий по голой коже. — А ты какой порывистый, милый мафиози. Случайный поцелуй в переулке… это так романтично. Или… — он сделал маленький шаг вперёд, его глаза в темноте засветились слабым фиолетовым отсветом, — может, это был намёк? Может, хочешь не просто целоваться? Может, потрахаемся ещё? Я знаю тут одно заброшенное место… очень уединённое.

Его слова, такие прямые, такие непристойные и произнесённые с детской наивностью, обрушились на Чанбина. Пьяный гнев, унижение от неудачи, адреналин — всё это смешалось в его голове в клубок примитивных, яростных импульсов. Этот парень… он был красивым. Странным. И он смотрел на него без тени страха. С вызовом. С интересом. В мире, где все его либо боялись, либо ненавидели, это было как глоток чистого кислорода.

Вместо ответа Чанбин, движимый внезапным, диким побуждением, схватил Чонина за шею и снова притянул к себе. На этот раз поцелуй не был случайным. Он был грубым, голодным, полным злобы и желания хоть на чём-то выместить своё бессилие. Он впивался в его губы, кусал их, его язык силой вторгся в чужой рот. Это был акт агрессии, доминирования, попытки сломать и поглотить.

Чонин не сопротивлялся. Наоборот, он издал тихий, довольный звук где-то глубоко в горле и ответил. Но его ответ был другим. Он был искусным, изощрённым, тысячелетним. Его губы двигались с умелой нежностью, его язык скользил, ласкал, успокаивал яростный натиск. Он обнял Чанбина за талию, прижимая к себе, и в этом объятии была нечеловеческая сила. Он вбирал в себя его гнев, его страх, его жажду власти, как губка впитывает воду. Питался им.

Когда Чанбин наконец оторвался, задыхаясь, он смотрел на Чонина с диким, непонимающим взглядом. Его губы горели, разум мутнел. Он чувствовал себя одновременно опустошённым и странно… оживлённым.
—Кто ты? — выдохнул он.

Чонин вытер тыльной стороной ладони капельку крови с разбитой губы (Чанбин прикусил её в запале) и улыбнулся, показывая острые, идеальные зубы.
—Я — развлечение. Я — забвение. Я — всё, что ты захочешь, милый мафиози, — он погладил Чанбина по щеке, и его прикосновение вызвало мурашки. — Но сегодня… сегодня достаточно первого акта. У меня есть дела. А у тебя… — он посмотрел куда-то в темноту, будто видя сквозь стены, — у тебя есть враг, которому ты хочешь отомстить. И я могу подсказать, как это сделать… весело.

Он повернулся и сделал несколько шагов, затем обернулся, его силуэт растворялся в тени.
—Найди меня, когда захочешь второго акта. Или… когда захочешь поговорить о том, как сделать больно тому, у кого есть то, что ты хочешь забрать.

И он исчез, оставив Чанбина одного в переулке, с разбитой губой, пьяной головой и странным, жгучим следом на губах, который не был похож ни на что из того, что он знал прежде. Гнев никуда не делся, но теперь к нему добавилось нечто иное. Любопытство. И тёмное, опасное влечение к чему-то, что явно не было просто человеком.

А где-то в глубине города, в стерильной квартире Минхо, Хан Джисон сидел на краю чужого дивана, глядя на голые, белые стены, и понимал, что его прежняя жизнь окончена. Ли Минхо стоял у окна, сжимая запястье с пылающей меткой, и думал о том, как теперь, имея такую уязвимость, защитить не только себя, но и этого нервного, нелепого человека, который стал его роком. Их связь была свежа и болезненна, как только что нанесённая рана. И оба понимали, что худшее — ещё впереди.