Мой защитник

Пока в доме-крепости царила напряжённая тишина, а Бан Чан строил свои мрачные планы, Ян Чонин, известный как Ай Эн, занимался своим. Его «дела» были далеки от человеческих понятий о работе. Он бродил по ночному городу, но не как праздношатающийся, а как садовник, проверяющий свои владения. Он задерживался у спящих бездомных, вдыхая аромат их отчаянных снов. Проходил мимо ссорящихся влюблённых, смакуя всплески ревности и обиды. Он питался. Невидимо и изысканно. Его девять хвостов, невидимые для обычного глаза, мягко колыхались за его спиной, улавливая малейшие вибрации человеческих эмоций. Особенно его тянуло туда, где пахло метками — этим смешным, трогательным попыткам людей приручить свою судьбу. А в последнее время запах одной конкретной метки, метки-боли Феликса, был для него особенно пикантным.

Тем временем, в квартире Джисона, царил хаос другого рода. После шокирующего откровения с Чонином и напряжённого дня работы, нервы Хан Джисона были натянуты как струны. Он не мог сидеть в четырёх стенах, где каждый уголок напоминал о кодах, слежке и мифических лисах. Он набрал Минхо.

— Я не могу. Я сойду с ума. Выйдем. Куда угодно. Просто… выйдем, — его голос в трубке дрожал.

Минхо, обычно стоический, на этот раз не стал отговаривать. Видимо, вид Хёнджина, целующего своего подопечного, и встреча с кумихо оставили трещину даже в его ледяном спокойствии. Он молча согласился.

Они не пошли в фешенебельные заведения Хёнджина. Они направились в глухой, грязноватый клуб на окраине, где их никто не знал в лицо, где музыка была примитивной и громкой, а алкоголь — дешёвым и крепким. Идеальное место, чтобы потеряться и забыться.

Джисон пил как в последний раз, залпом осушая стопки какого-то жгучего самогона. Минхо сначала лишь хмуро наблюдал, но потом, поддавшись мрачному настроению, присоединился. Они почти не разговаривали. Звуки заглушала какофония басов, а в головы вползал тяжёлый, ватный туман опьянения. Они сидели в темном углу, и алкоголь делал своё дело: страх притуплялся, края реальности размывались.

Джисон, раскачиваясь на стуле, вдруг захохотал — резко, истерично.
—Представляешь, Минхо? Девять… девять хвостов! А мы сидим тут и пытаемся вычислить, как перехватить грузовик с контрабандными сигаретами! Это же бред! Мы все сошли с ума!

Минхо, с раскрасневшимся лицом и мутным взглядом, смотрел на него. В обычное время он бы резко осадил его. Но сейчас… сейчас всё казалось каким-то гротескным, нереальным.
—Заткнись, — пробормотал он, но без привычной резкости. — Просто… заткнись и пей.

Они пили. Время потеряло смысл. В какой-то момент Джисон, пытаясь встать, пошатнулся и упал на Минхо. Тот инстинктивно его поймал. Они оказались слишком близко. В глазах Джисона, полных слёз от смеха и ужаса, отражались блики неоновых огней. Минхо смотрел на эти отражения, на его перекошенное гримасой лицо, и что-то в нём дрогнуло. Что-то очень старое, глубоко запрятанное под слоями цинизма и расчёта.

Или это был просто алкоголь.

Джисон, потеряв равновесие, инстинктивно схватился за плечи Минхо. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Дыхание, пропахшее алкоголем, смешалось. И тогда, в каком-то пьяном, бессмысленном порыве отчаяния, замешательства и странной, внезапной близости, Джисон потянулся и поцеловал его.

Это был не поцелуй. Это было столкновение. Неровное, влажное, неловкое. Губы Джисона дрожали, губы Минхо были твёрдыми и неподвижными от шока. Это длилось мгновение, две секунды, не больше.

Именно в этот момент, из-за колонны, прикрытой полупрозрачной чёрной тканью, появился Чонин. Он стоял там, пританцовывая в такт музыке, с беззаботной улыбкой, попивая свой яркий коктейль. И его взгляд, полный древнего, всевидящего веселья, упал прямо на них. Он видел. Видел этот пьяный, нелепый, отчаянный поцелуй.

Но то, что произошло дальше, заставило улыбку на его лице стать ещё шире, почти до ушей.

Джисон отпрянул, как от раскалённого железа, его лицо побелело даже сквозь опьянение. Он хотел что-то сказать, извиниться, закричать. Но внезапно его левая рука, та самая, что только что лежала на плече Минхо, словно вспыхнула изнутри. Резкая, жгучая боль пронзила запястье, заставив его вскрикнуть и схватиться за него.

Минхо, всё ещё сидя, замер. Его собственное правое запястье ответило ему симметричным, глубоким, пульсирующим жжением, как будто под кожей зажгли уголь. Он инстинктивно закатал рукав.

На коже Джисона, прямо над веной, проявлялся узор. Не мгновенно, а будто проступая из глубин плоти. Он был сложным, угловатым, напоминающим микросхему или шифровальную решётку — отражение его собственного, цифрового ума. Метка защищаемого.

На запястье Минхо его собственная, давно известная ему метка защитника — строгая, геометричная, похожая на схему укреплений — вдруг засветилась тусклым, стальным светом. И она… изменилась. Немного. К основному узору будто добавились тончайшие, едва заметные линии, переплетающиеся с ним, повторяющие изгибы новой метки Джисона. Связь установилась. Защитник и его защищаемый. Ли Минхо и Хан Джисон.

Алкогольное опьянение испарилось в одно мгновение, будто его и не было. Вместо него в жилы влился ледяной адреналин чистого, неразбавленного ужаса. Они сидели, уставившись сначала на свои запястья, потом друг на друга. В их глазах не было ни намёка на романтику, на чувства. Был только шок и осознание чудовищной, непоправимой ошибки.

— Нет… — прошептал Джисон, его голос сорвался на фальцет. — Нет, нет, нет, нет… Это не может… мы же просто…

— Заткнись, — на этот раз голос Минхо звучал как удар бича, но в нём слышалась собственная, загнанная в угол паника. Он вскочил, с силой отшвырнув стул. Метка на его руке пылала, связывая его с этим болтливым, нервным, абсолютно неприспособленным к выживанию в их мире человеком. С Джисоном. Его информатором. Его… слабостью.

Чонин медленно аплодировал, делая два-три тихих хлопка, которые были слышны даже поверх музыки.
—Браво! — крикнул он, подходя. Его глаза сияли аметистовым восторгом. — Вот это неожиданный поворот! Очаровательно! Защитник-стратег и защищаемый-хакер! Какая ироничная пара! Система определённо обладает чувством юмора!

— Ты… ты сделал это?! — выкрикнул Минхо, его рука потянулась к внутреннему карману, но пистолет казался сейчас бесполезной игрушкой против того, что только что случилось.

— Я? О, нет-нет-нет. — Чонин покачал головой, делая глоток коктейля. — Я лишь… наблюдатель. Иногда катализатор. Вы сами всё сделали. Этот поцелуй… в нём было столько отчаяния, страха и… да, крошечной, спрятанной привязанности. Достаточно, чтобы ваши метки, дремавшие всё это время, наконец нашли друг друга. Поздравляю! Вы теперь навеки связаны. Разорвать — смерть. Помните?

Джисон, дрожа всем телом, смотрел на свою новую метку, как на смертельный диагноз. Он был защищаемым. А его защитником стал самый холодный, циничный и безжалостный человек, которого он знал. Человек, который только что обсуждал с ним возможность «устранить проблему» в лице Феликса. Что он сделает с ним, с этой «проблемой» на своей собственной шкуре?

— Что… что теперь? — хрипло спросил Джисон, обращаясь больше к пустоте, чем к кому-то конкретно.

— Теперь, милые мои, — с сладкой ядовитостью произнёс Чонин, — теперь игра становится по-настоящему интересной. У Хёнджина есть его хрупкий цветок. А у вас… — он перевёл взгляд с одного на другого, — у вас есть друг друга. Навеки. В горе и в радости. В безопасности и на краю гибели. Удачи. Вам она определённо понадобится.

И он растворился в толпе, оставив их вдвоём в клубе, который внезапно стал казаться враждебным и тесным. Музыка била по барабанным перепонкам, свет резал глаза. Но всё это было ничто по сравнению с тихим, неумолимым жжением на запястьях — физическим доказательством только что обретённого и уже ненавистного бремени. Они были связаны. И это была не любовь. Это был приговор.