Мой защитник

Цитата: «Любовь одержимого – это не цветы и признания. Это тихий приказ, отлитый в стали, и мир, перестроенный под одного человека.»

Ночь была густой и беззвёздной, за окном спальни Хёнджина стелился туман, поглотивший сад и высокие стены. Феликс лежал, укрытый до подбородка тяжёлым шёлковым одеялом, и смотрел в потолок, чувствуя рядом тепло другого тела. Странное спокойствие, наступившее после бури мер безопасности, было обманчивым. Оно не принесло умиротворения, лишь временное перемирие с реальностью.

— О чём думаешь? — тихо спросил Хёнджин. Он лежал на спине, его руки были закинуты за голову, но Феликс знал — каждый его мускул был насторожен, как у хищника на отдыхе.
—Ни о чём, — автоматически ответил Феликс.
—Врёшь. Твой пульс изменился. И дыхание. Говори.

Привычка к контролю была тотальной. Феликс сглотнул.
—Думал… о том, что было до этого. О колледже.

— Учился на дизайнера, — не как вопрос, а как констатацию, произнёс Хёнджин. Он знал всё. Каждую оценку, каждую посещённую лекцию.
—Да. Но это… не совсем то.
—А что «то»?

Феликс закрыл глаза. В темноте под веками всплывали образы: экран старого телевизора в его убогой квартире, где он смотрел дорамы, заворожённо следя за игрой актёров. Их способность проживать другие жизни, быть кем-то иным, хотя бы на время. Его собственные робкие попытки перед зеркалом — изобразить грусть, ярость, любовь.
—Я хотел… мечтал стать актёром. Сниматься в дорамах, — выдохнул он, ожидая насмешки, циничной отповеди о несбыточном.

Но насмешки не последовало. Хёнджин повернулся на бок, облокотившись на локоть. Его лицо в полумраке было серьёзным.
—Почему актёром?
—Потому что… тогда можно было бы быть кем-то другим. Не собой. Не тем, кем я был. Или тем, кем я стал, — голос Феликса дрогнул. — Прятаться на виду у всех. Играть чувства, которых у тебя нет. Или которые есть, но ты боишься показать.

Молчание повисло между ними, тяжёлое и значимое.
—Ты станешь им, — наконец сказал Хёнджин. Просто и безапелляционно, как если бы он сообщал о погоде на завтра.
—Что?
—Актером. Популярным. Лучшим. Ты будешь сниматься в дорамах, которые захотят смотреть все. Твоё лицо будет на билбордах по всему Сеулу.

Феликс резко приподнялся на локте.
—Ты… шутишь? Как? Я же теперь… — он махнул рукой вокруг, обозначая весь этот дом-тюрьму, всю эту ситуацию.

— Ты теперь под моей защитой, — поправил его Хёнджин. — А значит, ты можешь иметь всё, что захочешь. Всё, что я сочту для тебя нужным. А я считаю, что эта мечта… имеет право стать реальностью. Это красиво. Достойно. И это будет моим подарком тебе.

Он говорил с такой непоколебимой уверенностью, что на мгновение Феликс поверил. Поверил, что стены могут раздвинуться, что его жизнь не кончилась, а просто… сменила режиссёра. И этот новый режиссёр был всесилен.

— Зачем? — вырвалось у Феликса, его голос снова стал шёпотом. — Зачем тебе всё это? Зачем мне это давать? Я же просто… твой защищаемый. Вещь. Собственность.

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Хёнджин не ответил сразу. Он медленно протянул руку и провёл пальцами по щеке Феликса, по линии скулы, к уголку губ. Его прикосновение было одновременно нежным и неумолимым.
—Ты задаёшь слишком много глупых вопросов, малыш, — прошептал он.

И затем он наклонился. На этот раз его поцелуй не был мимолётным прикосновением или клеймом. Он был медленным, влажным, настойчивым. Его губы, тёплые и уверенные, двигались против губ Феликса, заставляя их разомкнуться. Это был поцелуй, полный тихого, но абсолютного требования. В нём не было страсти новизны, а было что-то гораздо более опасное — узнавание, присвоение на самом глубоком, интимном уровне. Поцелуй человека, который не просто хочет обладать телом, но и душой, и мечтами, и самим дыханием.

Феликс замер, его разум онемел. Мир сузился до этого тёмного пространства между ними, до вкуса чужого рта (кофе, ментол, что-то тёмное и пряное), до тяжести руки, которая легла ему на шею, удерживая на месте. Он не целовал в ответ. Он позволил. И в этой пассивности была своя горькая сладость и полное поражение.

Хёнджин оторвался, его дыхание было чуть более частым, чем обычно. Он прижал лоб ко лбу Феликса.
—Вот зачем, — прошептал он хрипло. — Потому что ты мой. А я… — он замолчал, как будто даже ему самому было страшно произнести следующее слово вслух. Он не сказал его. Вместо этого он крепко, почти до боли, обнял Феликса, прижав его к своей груди, где под тонкой тканью рубашки бешено стучало сердце. — Спи. Завтра начнётся твоя новая жизнь.

Феликс, оглушённый, сбитый с толку этим взрывом чего-то, что было страшнее гнева и холоднее страсти, не смог сопротивляться. Его веки отяжелели. Под мерный стук сердца Хёнджина, под тяжесть его руки, он провалился в сон, где странным образом смешались образы съёмочной площадки и тюремной камеры.

Как только дыхание Феликса стало ровным и глубоким, Хёнджин осторожно высвободился из объятий и встал с кровати. Он вышел в свой кабинет, залитый холодным светом настольной лампы. На его лице не осталось и следа той странной уязвимости, что была минуту назад. Было лишь твёрдое решение.

Он сел за компьютер и открыл несколько вкладок. Его пальцы летали по клавиатуре, отдавая приказы. Он не просто покупал вещи. Он строил новую реальность, кирпичик за кирпичиком.

Заказ №1. Одежда. Не просто кофты и брюки, а вещи от определённых брендов, которые говорили о вкусе, но не кричали о богатстве. Мягкий хлопок, кашемир, идеальный крой. Кроссовки — не для бега, а для городских прогулок, ограниченная серия. Нижнее бельё — только шёлк или высококачественный хлопок. Всё должно было касаться его кожи только самым лучшим.

Заказ №2. Техника. Новый смартфон «Хонор» последней модели, но не самый броский флагман. Надёжный, с мощным процессором и лучшей камерой. К нему — беспроводные наушники с шумоподавлением, чтобы Феликс мог отгораживаться от мира, когда захочет. Планшет для рисования и чтения. Ноутбук для учёбы и, возможно, для будущих сценариев. На всё уже были установлены специальные программы, невидимые для пользователя, но позволяющие Хёнджину знать всё: местоположение, поисковые запросы, историю просмотров.

Заказ №3. Сим-карта и финансы. Новый номер, привязанный только к Хёнджину и нескольким доверенным лицам. К нему — банковская карта с внушительным, но не безрассудным лимитом. Деньги на первые самостоятельные шаги в его новой, обустроенной жизни.

Заказ №4. Образование и связи. Параллельно шли запросы его секретарю: найти лучших преподавателей по актёрскому мастерству, сценической речи, пластике. Составить список респектабельных, но управляемых продюсерских компаний и режиссёров. Всё должно было быть готово к тому моменту, когда Феликс достаточно «окрепнет» и «смирится».

Он откинулся на спинку кресла, глядя на экран. В его глазах горела та самая одержимость, которая делала его одновременно могущественным и слепым. Он не просто влюбился. Он нашёл свой новый абсолютный смысл. И теперь собирался выстроить вокруг этого смысла идеальный, безопасный, роскошный мир. Мир, из которого у его «малыша» не возникнет и мысли о побеге.

---

В своей минималистичной квартире Ким Сынмин, вернувшись после долгого дня наблюдений и двойных поручений, включил электрический чайник. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула. Его движения были механическими, лишёнными усталости или эмоций. Он выпил чашку зелёного чая без сахара, стоя у окна и глядя на ночной город. Его мысли были заняты расчётами. Предупреждение было отправлено. Баланс пока сохранён. Хёнджин в ярости, но сфокусирован на защите. Чанбин отступил, но не сдался. Сынмин был подобен игроку в сложной шахматной партии, который только что предотвратил быстрый мат, но понимал, что главная битва впереди. Он лёг спать ровно в полночь, его сон был таким же бесстрастным и контролируемым, как и его день.

---

В своём кабинете, увешанном старинными свитками и современными мониторами, Бан Чан сидел в кресле из красного дерева. Перед ним на столе лежала распечатка фотографии, сделанная скрытой камерой. На ней был Феликс, случайно снятый в момент, когда он смотрел в окно машины по дороге из колледжа ещё до похищения. Свет падал на его лицо, подчёркивая высокие скулы, пухлые губы, задумчивый, немного грустный взгляд огромных глаз.

Бан Чан не торопился. Он взял в руки лупу и медленно водил ею над снимком, изучая каждую детую. Не как потенциальную жертву или пешку. А как произведение искусства. Как уникальный артефакт.
—Совершенно… — прошептал он себе под нос, и на его обычно спокойном, добродушном лице появилось выражение холодного, расчётливого восхищения. — Совершенно красив. Не по-девичьи. Не по-мужски. По-особенному. Хрупкость и сила. Невинность и… глубина боли. Идеальный сосуд.

Он отложил лупу и взял в руки резной нефритовый брелок, перебирая его пальцами.
—Хёнджин всегда имел вкус к прекрасному. Но на этот раз… он принёс в дом не просто красивую вещь. Он принёс гремучую смесь. Такую красоту нельзя просто спрятать в золотую клетку. Её нужно или разбить, чтобы никто не мог обладать… или выставить на всеобщее обозрение, чтобы все поняли, кто истинный хозяин такого сокровища.

Он улыбнулся, и в его тёплых глазах не было ни капли тепла.
—И то, и другое… чревато такими интересными последствиями.