Мой защитник

Цитата: «Иногда самый опасный яд подают в позолоченной чаше, а предательство шепчут с улыбкой преданного слуги.»

Они молча вернулись в дом с вечерней прохладой в волосах и на плечах. Тишина между ними была уже иного качества — не враждебная, не пугающая, а тяжелая, насыщенная невысказанным. Слова Хёнджина о «причине» висели в воздухе, как дым после выстрела, меняя вкус окружающего мира.

Ужин был простым, почти домашним: на столе стояли две глубокие пиалы с дымящимся раменом, сваренные по всем правилам — крепкий бульон, идеально проваренная пшеничная лапша, нежные куски свиной грудки, маринованное яйцо, зеленый лук. Рядом — графин с ледяной водой и кувшин домашнего молока. Эта простота после изысканных завтраков и обедов была ещё более тревожной. Как будто Хёнджин решил примерить на себя роль не покровителя, а… чего-то более привычного. Более опасного.

Феликс, к своему удивлению, почувствовал звериный голод. Переживания дня истощили его, и запах еды заставил желудок сжаться от желания. Он ел молча, но с растущим аппетитом, ощущая, как тепло рамена разливается внутри, принося мучительное успокоение. Он съел всё, до последней ложки бульона.

Хёнджин наблюдал за ним через стол. Он ел медленнее, его движения были экономными и точными. Когда Феликс отставил пустую пиалу, на его нижней губе осталась крошечная крошка хлеба от гарнира. Хёнджин протянул руку через стол. Большой палец в грубой, но аккуратной перчатке из кожи прикоснулся к его губе, смахнув крошку. Жест был интимным до неприличия. Палец задержался, провёл по линии губы, ощущая её текстуру.

— Малыш, — произнёс Хёнджин голосом, внезапно ставшим низким и вязким, как патока. — Твои губы… такие беззащитные. Мягкие.

Он привстал, перегнулся через стол. Его тень накрыла Феликса. И прежде чем тот успел отпрянуть или понять, что происходит, Хёнджин наклонился и легонько, почти неосязаемо, коснулся его губ своими. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это было прикосновение. Проверка. Закрепление штампа. Его губы были сухими и тёплыми, а запах от него — сандал и угроза — заполнил всё пространство вокруг.

В этот самый момент дверь в столовую распахнулась.

На пороге застыли Ли Минхо и Хан Джисон. Они явно спешили, на их лицах читалась тревога после разговора с кумихо и готовность доложить о новой угрозе. Но сейчас все их мысли застыли, сменившись шоком. Они увидели эту картину: их холодного, расчётливого босса, склонившегося в почти нежной позе над своим «защищаемым», его руку на щеке Феликса, эту мгновенную, красноречивую близость.

Джисон ахнул, буквально схватившись за дверной косяк. Его глаза стали круглыми. Минхо замер, его лицо, обычно бесстрастное, исказила неподдельная, ледяная горечь. Он видел не интимную сцену. Он видел катастрофическую слабость, которую только что обсуждали с мифическим существом. Он видел уязвимость, выставленную напоказ.

Хёнджин медленно, без тени смущения, отстранился. Он сел на своё место, как ни в чём не бывало, и вытер губы салфеткой.
—Вы рано. Происшествие? — спросил он, его голос снова стал деловым и ровным, будто только что не происходило ничего из ряда вон выходящего.

Феликс, пунцовый от стыда, замешательства и непонятного внутреннего трепета, уставился в пустую пиалу, желая провалиться сквозь землю.

Минхо сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Но прежде чем он смог открыть рот, в кармане его пиджака и одновременно в кармане самого Хёнджина тихо, но настойчиво завибрировали специально настроенные телефоны для экстренных сообщений.

---

Тем временем, несколькими часами ранее.

Ким Сынмин стоял в тени переговорной комнаты в одном из нейтральных клубов. Его задачей было обеспечить безопасность встречи одного из средних звеньев их семьи с поставщиком оружия. Он был частью мебели, тенью, невидимкой. И именно поэтому на него не обратили внимания два подвыпивших человека из свиты Со Чанбина, вышедшие в соседнюю курилку «проветриться».

— …да он слюнями исходит от этого своего нового питомца, — хрипло смеялся один, закуривая. — Говорят, даже спит с ним в одной комнате.

— Ну и что? Наш босс сказал — забрать. Значит, заберём. У Хёнджина не все стены из пуленепробиваемого стекла. У садовника племянник в долгах как в шелках. Через пару дней схема движения по парку будет у нас в кармане. Подберём момент, когда охрана на пересменке, и — хлоп. В машину и к хозяину.

Они говорили громко, уверенные в своей безнаказанности. Сынмин не шелохнулся. Его лицо не выразило ничего. Но внутри холодный аналитический ум уже взвешивал. Похищение Феликса. Это не просто вызов. Это война на уничтожение. Если Чанбин получит мальчика, Хёнджин сломается или совершит что-то безрассудное. Начнется хаос. Хаос плох для бизнеса. Хаос плох для выживания. А Сынмин был, прежде всего, специалистом по выживанию.

Смерть Феликса? Ещё хуже. Это гарантированное самоуничтожение Хёнджина вместе со всем его кланом по цепочке связи «защитник-защищаемый». Его собственное положение, его двойная игра — всё рухнет в кровавом месиве.

Выгоды от сохранения статуса куда выше. Значит, Феликса нужно сохранить. Но открыться нельзя. Он — тень.

Позже, вернувшись на свою конспиративную квартиру, Сынмин взял одноразовый телефон, купленный за наличные в случайном магазине. Его пальцы, быстрые и точные, набрали зашифрованное, но однозначное сообщение. Он отправил его на два номера: Хёнджину и Минхо. Текст был лаконичным: «Цель — Ф. Похищение. Канал — садовый персонал. Срок — 72 часа.» Затем он разобрал телефон, растворил сим-карту в кислоте, а корпус сжёг в пепельнице. Работа сделана.

---

В столовой дома Хёнджина атмосфера наэлектризовалась. Прочитав сообщение, Хёнджин поднял глаза. Всё остальное — неловкость момента, шок Минхо — было мгновенно отброшено. В его глазах вспыхнул тот самый холодный, смертоносный огонь, который делал его грозой всего Сеула.
—Минхо. Полная перетряска охраны. Весь садовый и технический персонал — задержать и допросить. Без жалости. Внешний периметр удвоить. Ни одной неконтролируемой щели. Джисон, вскрой все счета, все связи любого, кто имел доступ к территории за последний месяц. Найди слабое звено.

Он говорил тихо, но каждое слово было как удар кинжала по дереву. Он встал, его фигура казалась вдвое больше.
—Они хотят забрать то, что моё? — в его голосе впервые прозвучало что-то помимо холода. Это было первобытное, хищное рычание. — Пусть попробуют. Мы превратим этот район в крепость, из которой не выйдет даже мышь.

Мероприятия были приведены в действие с пугающей скоростью и эффективностью. В течение часа весь обслуживающий персонал был изолирован. Джисон, дрожащими от адреналина пальцами, нашёл нужные цепочки: должник-племянник, его долги перед людьми Чанбина, переписку с намёками. Угроза была нейтрализована в зародыше. Люди Чанбина, подкравшиеся к внешнему периметру, наткнулись на тройное кольцо охраны, готовое открыть огонь на поражение без предупреждения. Им пришлось отступить, скрывшись в ночи.

---

В своей резиденции Со Чанбин впал в бешенство. Он крушил всё, что попадалось под руку: дорогие вазы, мониторы, мебель.
—КАК?! — его рёв сотрясал стены. — Кто предупредил?! Кто-то из своих! Предатель!

Бан Чан, сидевший в углу, спокойно попивал чай, наблюдая за истерикой.
—Я говорил, он не так прост. У него есть глаза и уши повсюду. Твой план был груб, как удар кулаком. Против Хёнджина нужна игла, а не кувалда. Нужно ударить не по телу, а по душе. Иглой.

— Какой ещё иглой?! — выкрикнул Чанбин, задыхаясь.
—Терпение, — улыбнулся Бан Чан. — У всего есть цена. И у его чувств к этому мальчику — тоже. Мы просто найдём того, кто знает, как эту цену взымать.

Он думал о разговоре, который сам же инициировал через доверенных лиц с неким… особенным информатором. О существе, которое знает о метках больше, чем кто-либо.

---

Поздней ночью Феликс лежал в своей постели, но не мог уснуть. Губы всё ещё горели от того прикосновения. В ушах стоял гул от происходящего: внезапная тревога, бесшумная суета охранников, жёсткие лица Минхо и Хёнджина. Его снова заперли, но на этот раз не в комнате, а в ещё более тесном пространстве — в центре бури, которую он породил просто своим существованием.

Дверь тихо открылась. В комнату вошёл Хёнджин. Он был без пиджака, рубашка расстёгнута на две пуговицы. Он подошёл к кровати, сел на край.
—Никто не придёт, — сказал он, и в его голосе звучала усталость, смешанная с твёрдой уверенностью. — Никто не посмеет. Спи.

Он не лёг рядом, как в прошлый раз. Он просто сидел, положив руку на одеяло рядом с телом Феликса, как страж. И в этой молчаливой бдение , в этой готовности уничтожить целый мир ради сохранения одной хрупкой жизни, заключалась вся чудовищная, необратимая правда их связи.

Феликс закрыл глаза. Он был сыт. Он был в тепле. Он был в безопасности, закованный в самые прочные в мире оковы — оковы одержимости человека, который решил, что он — его «причина». И от этой мысли было страшнее, чем от любой угрозы похищения.