Мой защитник

Цитата: «В этом мире каждая перемена имеет свою цену. И чаще всего эта цена — ты сам.»

В кафе время будто застыло. Звуки — бренчание ложек, шипение кофемашины, приглушённый разговор за стойкой — отступили, превратившись в фоновый шум. Для Ли Минхо и Хан Джисона в этот момент существовал только этот столик и тот, кто за ним сидел.

Минхо действовал на чистом инстинкте. Его рука, будто сама по себе, выхватила из-под пиджака компактный пистолет с глушителем. Оружие легло в ладонь с привычным, холодным весом. Он не направил его, просто держал наготове, палец лежал вдоль спусковой скобы. Его ледяной, аналитический ум лихорадочно перебирал варианты: галлюцинация? Постановка? Генетическая мутация? Ни один вариант не подходил идеально.

Чонин, тем временем, не моргнул. Он спокойно допивал свой сладкий кофе, причмокивая от удовольствия. Только потом он поставил стакан на блюдце, аккуратно вытер губы бумажной салфеткой и посмотрел прямо на ствол.
—Не стоит, — сказал он мягко, но так, словно его слова имели физический вес. — Пули из этого «Хеклера» могут причинить дискомфорт, но не убить меня. А шум… даже с этим насадком… привлечёт ненужное внимание. И испортит мне настроение. А я этого не люблю.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то древнее и бесконечно более опасное, чем в любом оружии. Минхо, человек, привыкший всегда держать контроль, впервые за многие годы почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он не опустил пистолет, но и не сделал движения вперёд.

Джисон, сидевший как вкопанный, наконец выдавил из себя хриплый шёпот:
—Хвост… это… это был хвост? Настоящий?..

Чонин повернул к нему голову, и его большие глаза смотрели с наигранным сочувствием.
—А тебе понравился? Он мягкий. Я за ним ухаживаю.

Минхо медленно, очень медленно, опустил руку с пистолетом и убрал его обратно в кобуру. Он не сел. Он стоял, как столб, его взгляд впивался в Чонина, сканируя, оценивая реальную угрозу.
—Кто ты? — спросил он. Его голос был низким и плоским, но в нём дребезжала тонкая струна напряжения.

— Я уже сказал. Чонин. Но ты спрашиваешь не о имени, да? — Кумихо склонил голову набок, как любопытная птица. — Я — тот, кто был здесь задолго до ваших небоскрёбов, меток и мафиозных разборок. Я — дух. Девятихвостый лис. Можете называть меня Ай Эн. Или «оно». Мне всё равно.

— Кумихо… — прошептал Джисон, и его глаза округлились от осознания. Он читал мифы. Он знал, что они пьют печень людей, соблазняют, обманывают, живут веками. Это не укладывалось в голове. Его мир, состоящий из кодов, проводков и холодного оружия, трещал по швам.

— Зачем ты здесь? — продолжил Минхо, не отрывая взгляда.
—Мне скучно. Ваша человеческая возня с властью и собственностью… она примитивна, но иногда забавна. А сейчас стало ещё интереснее. Появилась новая метка. Очень необычная. Она пахнет… страхом и болью. Вкусно.

Минхо почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он говорил о Феликсе.
—Ты знаешь о метках?

Чонин рассмеялся, и его смех звучал как перезвон хрустальных колокольчиков.
—Знаю? Дорогой стратег, я видел, как ваша жалкая система только зарождалась. Она — попытка натянуть узду на человеческую природу. Смешно. Но иногда… иногда в ней возникают сбои. Интересные сбои. Как ваш новый питомец.

— Что ты можешь сделать? — спросил Минхо, переходя к сути. Если это не галлюцинация, то это — фактор. А факторы нужно учитывать и, по возможности, использовать.

Чонин на мгновение задумался, вертя в пальцах пустой стакан.
—Я могу… влиять на них. На метки. Не сильно. Не навсегда. Я могу… усилить связь. Или ослабить её. Или… — он сделал паузу для драматизма, — на время изменить её свойства. Сделать так, чтобы метка защищаемого, например, реагировала не на опасность, а на что-то другое. На ложь защитника. Или на его страх.

Джисон ахнул. Это было прямое попадание в тайну Феликса.
—Но, — продолжил Чонин, и его голос стал сладким, как сироп, и ядовитым, как цикута, — за всё нужно платить. Моя цена высока. Я питаюсь не печенью, как в ваших глупых сказках. Я питаюсь эмоциями. Сильными, чистыми, выдержанными. Страхом. Привязанностью. Тоской. Болью. Чтобы изменить метку… потребуется очень, очень много. Год самой чистой, самой сильной привязанности. Или страх такой силы, что он сведёт с ума. Или… — он посмотрел прямо на Минхо, — кусок чьей-то души. В буквальном смысле.

Он откинулся на спинку стула.
—А чтобы убрать метку совсем… Это возможно. Теоретически. Но человек, с которого она будет снята, умрёт. Ровно через год. День в день. Это закон. Нарушить его не могу даже я. Система ваших меток вплетена в саму ткань вашей смертности. Я могу лишь потянуть за ниточку.

Наступила тяжёлая тишина. Джисон смотрел на стол, его ум, вероятно, уже пытался смоделировать последствия, выстроить уравнения с этим новым, мифическим переменным. Минхо переваривал информацию. Это был инструмент невероятной силы и невероятного риска. Дьявольская сделка в облике улыбающегося юноши.

— Подумайте, — весело сказал Чонин, поднимаясь. — Если решите вести дела дальше… я всегда тут. Я знаю, где вас найти. И, Джисон-щи… — он обернулся на прощание, и его глаза снова блеснули аметистовым, — твои алгоритмы шифрования милые. Но слишком человеческие.

И он ушёл, растворившись в потоке людей на улице, оставив за собой запах сахарной пудры и чего-то дикого, лесного.

Джисон выдохнул, будто его только что держали под водой.
—Боже… Минхо, это же…

— Молчи, — отрезал Минхо. Его лицо снова стало каменным. — Ни слова об этом Хёнджину. Пока. Нам нужно понять, что это и как это использовать. Или как от этого защититься.

---

В это же время в доме-крепости Феликса накрыла вторая волна. Она пришла не на пустом месте — её подпитали и страх, и унижение кормления с ложки, и леденящая нежность Хёнджина, и полное одиночество. Он сидел в своей комнате, пытаясь читать книгу, когда в ушах снова поднялся шум. На этот раз паническая атака была тише, но глубже. Не дикий ужас, а ползучее, тошнотворное ощущение полной потери себя. Он соскользнул с кровати на пол, обхватив голову руками. Дышать стало трудно, сердце ныло, а не колотилось. Слёз не было. Было только пустое, гнетущее осознание: он — вещь. И вещь не имеет права на страх. Но он боялся. И от этого было ещё хуже.

Хёнджин вошёл без стука. Он, кажется, чувствовал эти приступы на расстоянии, как сейсмограф — толчки. Он увидел Феликса на полу, его согнутую спину, белые костяшки пальцев. В его глазах мелькнуло что-то — не раздражение, а скорее… сосредоточенность. Как будто он увидел неисправность в важном механизме.

Он не говорил утешительных слов. Он сел на пол рядом, спиной к кровати, и просто притянул Феликса к себе, разжав его руки и прижав ладонью его голову к своему плечу. Другой рукой он взял запястье Феликса, накрыв своей ладонью метку. Его прикосновение было твёрдым, почти давящим.
—Дыши, — сказал он тихо, и его грудь вибрировала под щекой Феликса. — В такт мне.

И снова он стал дирижировать его дыханием. Вдох. Выдох. Медленно. Глубоко. Его собственный запах — сандал, сталь, власть — заполнил пространство. Это не было утешением. Это был акт подавления бунта на корню. Через несколько минут дрожь утихла. Феликс обмяк, измождённый, но на поверхности.

— На улице ещё светло, — сказал Хёнджин, помогая ему встать. — Пойдём прогуляемся. До ужина.

Это не было предложением. Феликс молча последовал за ним. Они вышли не через парадный вход, а через боковую дверь прямо в частный парк, окружавший дом. Воздух был прохладным, пахло скошенной травой и влажной землёй. Они шли по аккуратным дорожкам мимо подстриженных кустов и молчаливых фонтанов. Высокий забор с колючей проволокой наверху был скрыт живой изгородью, но его присутствие чувствовалось.

Хёнджин шёл не спеша, его руки были в карманах брюк. Феликс шёл рядом, чувствуя себя нелепо в этой искусственной идиллии.
—Посмотри наверх, — вдруг сказал Хёнджин.

Феликс поднял глаза. Сквозь редкие облака проглядывало бледное, вечернее небо. Оно было огромным и безразличным.
—Всё имеет свою пару, Феликс, — заговорил Хёнджин, глядя вдаль. — Ночь и день. Небо и земля. Защитник и защищаемый. Я — твой щит, твоя тень, твоя стена. А ты… ты моя причина. Мой смысл стоять здесь, среди всего этого. Я твой защитник. А ты — мой. Не собственность. Не вещь. Причина. Понимаешь разницу?

Феликс не понимал. Для него это звучало как изощрённая поэзия, призванная скрасить суть рабства. Но в голосе Хёнджина, впервые за всё время, прозвучала какая-то странная, искренняя убеждённость. Он действительно в это верил.

Они дошли до небольшого искусственного пруда с чёрной, зеркальной водой. Хёнджин остановился.
—Здесь безопасно. Здесь ты можешь дышать. И я сделаю так, чтобы так было всегда. Вне зависимости от того, что потребуется.

Его слова повисли в воздухе, тихие и безжалостные, как обет. Обещание не свободы, а вечного, безупречного содержания.

---

Тем временем, в грязном подвале на окраине города, пахло сыростью, табаком и потом.

Со Чанбин, с лицом, всё ещё перекошенным от злобы после стычки у доков, расхаживал перед тремя своими головорезами. На столе лежали распечатанные, нечёткие фотографии, сделанные длиннофокусным объективом: Феликс в окне дома Хёнджина, Феликс в саду с Хёнджином (сделанные сегодня, всего пару часов назад — у Чанбина был свой информатор среди садовников).
—Видите этого щенка? — сипел Чанбин, тыча пальцем в изображение. — Он — новый любимый талисман Хёнджина. Его слабое место. Его «причина», как он, блять, любит говорить.

Один из головорез, коренастый мужчина со шрамом через бровь, хмыкнул:
—Выглядит хрупким. Сломается легко.

— Не в том дело, чтобы сломать, идиот! — рявкнул Чанбин. — Его нужно вытащить. Живым и по возможности невредимым. Хёнджин его охраняет, но не может же он приковать его к себе на цепь. У него есть распорядок. Прогулки в парке. Учителя приходят. Найдём момент. Подберёмся. И заберём.

Он наклонился над столом, его глаза горели мстительным восторгом.
—Представьте лицо этого ледяного ублюдка, когда он поймёт, что его «причина» у нас в руках. Он будет готов на всё. На любую уступку. На любое унижение. Мы вытрясем из него всё, а потом… потом можем и щенка вернуть. По кусочкам. Чтобы Хёнджин понял, что происходит с теми, кого он посмел назвать своими.

В подвале стало тихо. План был рискованным. Похитить кого-то из-под носа у Хёнджина — это было равносильно самоубийству. Но награда — возможность сломать самого неуязвимого игрока на поле — была слишком соблазнительной.

— Готовьте машины. Следите за каждым движением в том доме, — приказал Чанбин. — Мы заберём его. Скоро. И тогда Хёнджин узнает, каково это — по-настоящему бояться.