25.
Ожидание в радиостанции стало физической болью, сжимавшей горло и вытягивавшей нервы в струны. Я сидела на полу, прижавшись лбом к краю дивана, где лежал Уилл. Его рука в моей была холодной и безвольной. За стеклом сенсорного бака лицо Оди было искажено тихим страданием, её брови сведены в сосредоточенной складке. Она боролась где-то там, в бездне, куда мы не могли заглянуть.
И вдруг – он вздрогнул. Не просто дрогнул, а всем телом, как от разряда тока. Но это не было судорогой. Это было сопротивление. Его пальцы, лежавшие в моей руке, внезапно сжались с такой силой, что кости затрещали. Я вскрикнула от неожиданности и боли. Его спина выгнулась дугой, отрываясь от дивана, мускулы на шее напряглись, как канаты. Из его сжатых губ вырвался не крик, а низкий, хриплый стон, полный такой нечеловеческой агонии, что по спине пробежали мурашки. Казалось, невидимые крюки впились в его душу и тащили её обратно, разрывая по кускам.
В тот же миг Оди в баке вскрикнула, и струйка алой крови выплыла из её носа, окрашивая солёную воду.
Сердце у меня остановилось. Я замерла, боясь дышать.
И тогда его веки дрогнули. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Он медленно, с невероятным усилием, словно веки весили тонны, открыл глаза.
Они были пусты. Застланные дымкой, невидящие, полные того ужаса, который он принёс с собой оттуда. Он смотрел в потолок, не моргая. Потом зрачки медленно, мучительно медленно, стали сужаться, пытаясь поймать фокус. Он моргнул. Раз. Другой. И снова, уже быстрее, как будто смывая с них пелену кошмара.
Его взгляд начал блуждать. Проплыл по знакомым балкам потолка радиостанции, по полкам с рациями. Потом медленно, с остановками, пополз вниз. Увидел моё лицо, впившееся в него.
В его глазах что-то щёлкнуло. Пустота отступила, сменившись смятением, а затем – ослепительным, животным узнаванием.
- М... Мейв? — его голос был страшным. Не хриплым, а сорванным. Будто его гортань долго рвали изнутри. Это был шёпот, выскобленный из самого нутра.
Слёзы, которые я сдерживала, хлынули сами собой. Я не могла говорить. Я только кивала, сжимая его руку, которая наконец ответила мне слабым, дрожащим пожатием.
- Он... он знает, — выдохнул Уилл, и каждое слово давалось ему с усилием, но было чётким, неумолимым. — Знает, что я... вырвал их. Злится. Сейчас... прямо сейчас... он пошлёт за ней. За телом. В больницу. Чтобы убить. Чтобы разорвать нить навсегда.
Ледяная волна прокатилась по комнате. Лукас побледнел так, что казалось, вот-вот упадёт.
- Что?! Сейчас?
- Да! — Уилл выдохнул, и в его глазах горел огонь отчаяния. — Он не будет ждать! Её тело – слабое место. Пока она жива физически, есть шанс! Он устранит его!
Я уже вставала, решение созрело мгновенно.
- Я еду.
- НЕТ! — это был не протест, а рёв. Слабый, хриплый, но наполненный такой первобытной силой страха, что все вздрогнули. Он снова схватил меня за руку, и в его пальцах, всё ещё слабых, была стальная хватка отчаяния. - Мейв, ты не понимаешь! Это не просто засада! Он чувствует связь! Нашу связь! Он может использовать тебя, чтобы найти её быстрее, чтобы... чтобы навредить тебе! Чтобы добраться до меня! Пожалуйста, не езди!
Я опустилась перед ним на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Мои руки обхватили его лицо, заставляя его смотреть на меня.
- Уилл, я слышу тебя. Я боюсь. Но она – моя сестра. Моя вторая половина. Я приехала сюда через полстраны, потому что почувствовала, что она в беде. Я не могу сидеть здесь, когда её жизни грозит опасность. Я не смогу жить с этим, если что-то случится, а я просто... наблюдала. Я должна быть там.
Наши взгляды схлестнулись в немой битве. В его глазах я видела не просто страх за меня. Я видела кошмарные картины, которые он принёс из разума Векны – картины того, что тот может сделать с теми, кого Уилл любит. Я видела его собственную беспомощность – он был слишком слаб, чтобы защитить меня там.
- Я буду осторожна, — прошептала я, стирая большим пальцем внезапную слезу, скатившуюся по его щеке. — Я буду с Робин. Мы будем на связи. Я обещаю.
Он сжал глаза, и его губы задрожали. Он проигрывал эту битву, и знал это. Его пальцы разжали мою руку, не отпуская до конца, а лишь ослабив хватку, словно отдавая меня в страшный мир.
- Ты... вернись, — выдохнул он. — Ко мне. Обязательно.
Я быстро, крепко поцеловала его в губы – коротко, но со всей силой своего обещания.
- Вернусь.
План созрел за секунды. Лукас уже бежал за ключами. Мы выскочили на улицу. Утро 6 ноября было холодным и серым.
Мы ворвались в больницу. В палате Макс царила зловещая тишина. Лукас, не раздумывая, сорвал с неё датчики и бережно, но быстро взял её на руки. Она была ужасающе легкой и безвольной. Из кармана он одной рукой достал портативную колонку, прижатую к груди рядом с телом Макс, и большим пальцем вклюл её. Звук был приглушённым, но знакомые гитарные риффы её любимой песни Kate Bush заполнили палату. Это был автоматический жест, ритуал веры, даже если мы уже сомневались в его магической силе.
- Пошли! — бросил он мне.
Мы выскочили в коридор. И тут свет начал мигать. Не просто гаснуть и зажигаться, а пульсировать тем самым, багровым, неестественным светом. Из динамиков громкой связи прошипело и раздался голос Робин, искажённый помехами:
- Лукас... Мейв... восточный коридор... три цели... движутся к вам... очень быстро!
Мы рванули не к выходу, а вглубь здания, к служебным лестницам. За спиной послышался тот самый, противный, скрежещущий бег множества лап. Я обернулась – по коридору за нами неслись демодоги, их глаза светились в полумраке.
- Вниз! — крикнула я, распахивая дверь в подвал.
Мы слетели по лестнице в прачечную – тусклое, пропахшее хлоркой и сыростью царство гудящих машин. Лукас задвинул дверь тяжёлой тележкой для белья. Я прислонилась к ней спиной, прислушиваясь. Снаружи слышалось шуршание, царапанье. Они нашли нас.
И тут из колонки, всё ещё зажатой между Лукасом и Макс, громче прежнего зазвучала музыка. В тишине подвала она была оглушительной. Песня, наша попытка спасти её, теперь предательски кричала о нашем укрытии.
За дверью царапанье сменилось яростным скребущим ударом. Дерево треснуло. Ещё удар.
- Они её слышат! — прошептал я в ужасе.
И в этот момент раздался взрыв. Не снаружи, а изнутри прачечной, с другой стороны зала. Оглушительный рёв, ослепительная вспышка, волна горячего воздуха и осколков металла. Сушильная машина в дальнем углу превратилась в огненный шар. Взрывная волна отшвырнула навалившихся на дверь демодогов, смела стеллажи. Дверь, которую мы баррикадировали, с треском распахнулась, но в проёме не было никого – только дым и огонь. Это была Карен.
Когда дым от взрыва немного рассеялся, застилая помещение серой, едкой пеленой, я первая заметила движение. Лукас, кашляя, прижимал к себе Макс, а её веки – эти веки, которые были неподвижны так долго, – дрогнули.
Невероятно, едва уловимо. Потом снова.
- Макс? – голос Лукаса был хрипом, полным сломанной надежды.
Она открыла глаза.
Сначала это были просто остекленевшие, ничего не видящие зрачки, затуманенные долгим отсутствием. Потом они медленно, с мучительным усилием, начали фокусироваться. Они нашли лицо Лукаса, склонившееся над ней в дымной полутьме. В них промелькнула тень смятения, глубочайшей растерянности, а затем – слабая, дрожащая искра невероятного облегчения.
- Лу... кас? – её голос. Боже, её голос. Он был хриплым, неиспользуемым, словно ржавый механизм, но это был ОН. Не сон, не галлюцинация.
Лукас не мог говорить. Он просто закивал, сжимая её ещё бережнее, и слёзы текли по его грязным щекам, оставляя светлые полосы.
Её взгляд, всё ещё мутный и плавающий, медленно оторвался от его лица. Он поплыл по задымлённому подвалу, по обломкам сушильной машины, и... остановился на мне.
Я замерла.
И я увидела, как в её глазах происходит работа. Медленная, тяжелая. Это не было мгновенным узнаванием. Это была попытка совместить два несовместимых мира. Мир её прошлого – жаркого калифорнийского солнца, скейтбордов, наших шепотов о побеге, нашего обещания «никогда не бросать своих» – и этот адский, ледяной подвал на другом конце света.
Её брови слегка сдвинулись. Губы приоткрылись. В её взгляде не было недоверия. Там было что-то большее. Глубокое, обжигающее изумление. Как будто она увидела не просто лицо, а живое воплощение самой своей тоски. Тоски, которую она тащила в себе все эти годы в Хоукинсе, тоски по человеку, который понимал её без слов.
- Мейв... – она прошептала моё имя. И в этом одном слове, хриплом и сбивчивом, прозвучало всё. Не вопрос. Признание. Потрясение. И прорывающаяся сквозь всю боль и туман невыразимая, щемящая радость.
Слёзы, которые я сдерживала, хлынули с новой силой. Но теперь это были слёзы не только облегчения, а встречного потрясения. Потому что в её взгляде я увидела отражение своих собственных чувств – той острой, постоянной боли разлуки, которая грызла меня все эти месяцы молчания.
- Да, Макс, – выдавила я из себя, мой голос срывался. – Это я.
Её глаза наполнились слезами, которые тут же перетекли через край. Она слабо помотала головой, не в силах поверить.
- Как... – она попыталась говорить, голос снова подвёл её. Она сглотнула, собралась, и следующая фраза вырвалась тихим, сокрушённым стоном: – Я так... я так скучала...
Эти слова. Простые, детские, абсолютно искренние. Они ударили меня сильнее любого взрыва. Она скучала. Всё это время, в своём личном аду, она помнила. Она тосковала.
- Я тоже, – прошептала я, опускаясь на колени рядом, чтобы быть с ней на одном уровне. Голос мой дрожал. – Каждый день. Каждую секунду этой чёртовой тишины. Я знала. Я чувствовала, что ты в беде. Что это не просто... что ты не могла бы просто так сдаться.
Она слушала, и слёзы текли по её грязным щекам быстрыми, беззвучными ручьями. Это были слёзы освобождения от чудовищного одиночества.
- Письмо... последнее... я хотела предупредить... но было уже... страшно... – она говорила обрывками, её сознание цеплялось за обрывки памяти.
- Я получила его, – быстро сказала я, беря её холодную руку в свои. – Не пиши какое-то время. Но я не могла не писать. Не звонить. А потом... новости про Хоукинс... и я поняла. Я села в первую попутку. Я должна была найти тебя.
- Ты приехала... – она произнесла это с благоговейным ужасом и восхищением. – Через всю страну... в этот ад... ради меня.
Лукас, всё ещё державший её, тихо добавил, его голос был грубым от эмоций:
- Она была здесь, Макс. Не сдавалась. Никогда.
Макс закрыла глаза, как будто от этой информации её переполненное сердце могло разорваться. Когда она снова их открыла, в них уже не было смятения. Была ясность. Горькая, болезненная, но абсолютная ясность.
- Голос... – прошептала она, и теперь в её голосе звучала уверенность. – В самой глубокой тьме... когда уже ничего не было... оставался голос. Он ругался. Он требовал, чтобы я шла. Он... злился на меня, что я сдаюсь. – Она посмотрела на меня, и в её мокрых глазах светилась слабая, измученная улыбка. – Это был ты. Это был твой голос, Мейв. Ты кричала на меня из Калифорнии. Сквозь всю эту... хрень.
Я рассмеялась сквозь слёзы, коротко и с надрывом, потому что это было так похоже на нас. На нашу дружбу – не только нежности, но и толчки, и крики, когда одна спотыкалась.
- Я обещала тебе когда-то на том пляже, что никогда не брошу. Даже если придётся орать в пустоту до хрипоты. Похоже, сработало.
Она кивнула, и её тело наконец обмякло, не от истощения, а от сдачи тяжести, которую она несла в одиночку.
- Сработало, – выдохнула она. – Он был... самым громким. Самым упрямым. Как ты. – Она слабо сжала мои пальцы. – Я так рада... что это был ты.
Мы сидели в дыму, среди обломков, и держались друг за друга – я, Лукас и она. Пять лет разлуки, океан миль, слой льда и кошмара – всё это испарилось в один миг перед силой простой, неистовой тоски и верности. Она вернулась. И первое, что она поняла, очнувшись – её не просто искали. По ней тосковали. Так же сильно, как тосковала она. И эта взаимность, это эхо её собственной боли в моих глазах, было для неё не просто спасением. Это было доказательством, что связь, та самая, что они дали на пляже, была нерушимой. Даже монстры и измерения не могли её разорвать.
——————————————————————
ставьте свои ⭐️