16.
Три дня. Семьдесят два часа, которые ощущались как отдельная, вязкая реальность, застрявшая между кошмаром Изнанки и хрупким счастьем наших «чёрных ягод». Я заболела.
Это началось как лёгкое недомогание вечером после той самой прогулки — першение в горле, странная ломота в мышцах, которую я списала на адскую тренировку с Стивом. Но к утру мир сузился до размеров потолка моего номера в «Лодже». Голову раскалывало, каждое движение отзывалось глухой болью в костях, а температура поднялась так, что простыни казались ледяными, а через минуту — раскалёнными. Простуда? Грипп? Последствия вдыхания бог знает чего в Изнанке? Неважно. Итог был один: я была прикована к постели.
Первым делом я попыталась дозвониться до подвала, но трубку взял Дастин. Его голос, обычно такой энергичный, стал осторожным, почти шёпотом.
— Мейв? Ты в порядке? Ты звучишь... не очень.
— Не очень, — хрипло подтвердила я. — Скажи всем, что сегодня я не выйду. И... передай, чтобы не приходили. Я заразная.
Я положила трубку, чувствуя укол разочарования, острее головной боли. Мысли о нём были единственным светлым пятном в этом мутном жаре. Я вспоминала его руки, его губы, ту уверенность, что исходила от него в лесу. А теперь между нами внезапно выросла эта глупая, биологическая стена.
Но Уилл Байерс никогда не славился умением слушаться, особенно когда дело касалось людей, которых он... любил? Ценил? Держал в своём чёртовом сердце, слишком большом для этого маленького города.
Раздался тихий стук в дверь ближе к полудню. Слабый, но настойчивый. Я, завернувшись в одеяло, поплелась открывать.
Он стоял на пороге. Не в своей привычной толстовке, а в простой тёмной футболке, с сумкой в одной руке и маленьким бумажным пакетом в другой. Он выглядел серьёзным, собранным, но в его глазах светилась та же тёплая решимость, что и в лесу.
— Я сказала не приходить, — прохрипела я, пытаясь придать голосу суровости, но это вышло жалко.
— Я знаю, — просто сказал он. — И я пришёл. Пустишь?
Я отступила, пропуская его внутрь. Он зашёл, оглядев комнату — беспорядок, разбросанная одежда, кружка с остывшим чаем на тумбочке. В воздухе висел запах болезни, жара и одиночества, которое я даже сама себе не хотела признавать.
— Как ты? — спросил он, ставя сумку на пол.
— Умираю, — буркнула я, плетясь обратно к кровати и ныряя под одеяло.
— Воспаление мозга. Или чума. Определённо чума.
Он тихо рассмеялся, поставил пакет на тумбочку и присел на краешек кровати, аккуратно, чтобы не потревожить меня.
— Я кое-что принёс, — сказал он, открывая пакет. Оттуда пахло лимоном и мёдом. — Мама сказала, что при простуде это помогает лучше всяких таблеток. Горячий лимонад. И суп. Куриный. — Он достал термос и пластиковый контейнер.
Я смотрела на него, и комок подступил к горлу — не от болезни, а от чего-то другого, тёплого и невыносимо щемящего. Он заботился. Продумал всё. Пришёл, несмотря на риск.
— Спасибо, — прошептала я. — Но ты не должен был. Ты можешь заразиться.
— Рискну, — он пожал плечами, как будто это было самое незначительное дело на свете. — Дай я... — он потянулся ко лбу, но я инстинктивно отшатнулась.
— Нет! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Не прикасайся. Я серьёзно, Уилл. Я не хочу, чтобы ты из-за меня слег. У вас и так... — я махнула рукой в сторону окна, за которым лежал весь безумный Хоукинс, — достаточно проблем.
Его рука замерла в воздухе. Он не настаивал, просто опустил её, но его лицо стало печальным.
— Ладно, — тихо согласился он. — Тогда просто... посидим. Можно?
Я кивнула, и он устроился удобнее, прислонившись спиной к стене рядом с кроватью. Он налил мне лимонада из термоса. Пар поднялся в воздух, неся с собой запас цитрусов и сладости. Я пила маленькими глотками, и горячая жидкость обжигала больное горло приятным, очищающим жжением.
Так начался наш первый день в этой новой, временной реальности. Мы разговаривали. Говорили больше, чем когда-либо раньше. Болезнь сняла все маски, стёрла неловкость. Лежа в постели, слабая и беззащитная, я могла позволить себе быть просто собой — не бойцом, не новичком, который всё должен доказывать, а уставшей девушкой, которая скучает по лучшей подруге и боится за всех вокруг. И он, сидя рядом, был не тем парнем, который должен быть сильным, лидером, чьим-то якорем. Он был просто Уиллом.
Он рассказывал мне о своём детстве в Хоукинсе до всего этого — не о монстрах, а о простых вещах. О своей первой, ужасно неудачной попытке нарисовать дракона для «Подземелий и Драконов», который вышел похожим на толстую ящерицу. О том, как Джойс учила его разбирать и собирать радио, и он перепачкал весь стол припоем.
Я слушала, закрыв глаза, и представляла его — маленького, хрупкого, с серьёзными глазами, ещё не видевшими ужаса, который ждёт его впереди. И в этих историях не было боли. Была ностальгия по чему-то нормальному, что было навсегда украдено.
А я рассказывала ему о Калифорнии. Не о боли и побегах, а о хорошем. О том, как мы с Макс часами катались на скейтах по пустой парковке у супермаркета под жарким солнцем. О запахе океана, который пробивался даже в наш душный район. О том, как мы собирали монетки, чтобы сыграть в автоматы в захудалой закусочной, и Макс всегда выигрывала плюшевого мишку, а я — нет. Я рассказывала о своей матери — не о её мужьях и срывах, а о том, как однажды, в редкий светлый день, она научила меня печь шоколадное печенье, и мы съели его всё, даже полусырое тесто.
В эти моменты болезнь отступала. Комната наполнялась не жаром, а теплом его присутствия. Мы смеялись над глупостями, вздыхали о потерянном, молчали, когда слова были лишними. И всё это время между нами висело невысказанное, физическое желание — прикоснуться, сократить эту дистанцию в полметра, которая ощущалась как пропасть.
К вечеру первого дня жар немного спал. Я сидела, прислонившись к подушкам, уже не такая разбитая. Уилл встал, чтобы уходить. Он стоял у двери, и в его глазах была целая буря чувств: забота, беспокойство, и то самое желание, которое я чувствовала в себе.
— Завтра я приду, — заявил он, не спрашивая.
— Уилл...
— Я приду, — повторил он твёрдо. — И принесу ещё супа. И, может, комиксов. Если, конечно, ты не прогонишь меня.
Я посмотрела на него — такого упрямого, такого родного уже — и сдалась.
— Хорошо. Приходи. Но только если наденешь противогаз.
Он улыбнулся, и это было как луч солнца в моём тусклом номере.
— Обязательно. Спокойной ночи, Мейв.
— Спокойной ночи.
Второй день был днём объятий. Вернее, их мучительного отсутствия и изобретательных попыток обойти запрет.
Уилл пришёл с обещанными комиксами (старые «Люди Икс») и новым термосом чая. Я чувствовала себя лучше, голова уже не раскалывалась, но слабость и заложенность носа оставались. И главное — оставался мой категорический запрет на любой физический контакт, который мог бы его заразить.
Он сел на пол, прислонившись к кровати, спиной ко мне. Между нами была толща одеяла и деревянный каркас.
— Это глупо, — сказал он, листая комикс. — Мы сражаемся с межпространственным злом, но пасуем перед каким-то вирусом.
— Этот вирус не пытается разорвать нам глотки, — парировала я, глядя в потолок. — Он просто выбивает из колеи. А нам нельзя выбиваться.
— Знаю, — вздохнул он. Потом, после паузы, добавил: — Мне тебя не хватает.
Голос его был тихим, но слова прозвучали громче любого признания. Они повисли в воздухе, наполняя комнату тихой, ноющей болью от расстояния.
Позже, когда он снова собрался уходить, я не выдержала. Я встала с кровати, всё ещё закутанная в одеяло как в плащ, и подошла к нему.
— Стой, — сказала я. — Не двигайся.
Он замер. Я подошла вплотную, так близко, что чувствовала исходящее от него тепло. Затем я медленно, осторожно, обернула одеяло вокруг нас обоих. Получился большой кокон, в центре которого стояли мы, разделённые слоями ткани, но технически — внутри одного «объятия». Мои руки не касались его, они держали края одеяла. Его руки тоже были прижаты к бокам. Но наши лбы почти соприкасались. Дыхание смешивалось.
— Вот, — выдохнула я. — Почти.
Он закрыл глаза, и на его лице появилось выражение такого глубокого, почти болезненного облегчения, что моё сердце сжалось.
— Да, — прошептал он. — Почти. Этого... достаточно. Пока.
Третий день. Я была почти здорова. Слабость оставалась, но температура спала, голова была ясной. Я даже сделала зарядку, лёгкую, чтобы не упасть. Сегодня Уилл должен был прийти днём, после короткого совещания в подвале.
Он пришёл не один. За ним, хихикая и притворно закрывая глаза рукой, шла Робин. В руках она несла пластиковую миску.
— Не смущайтесь, дети, я здесь как дипломатическая миссия от команды! — объявила она. — Принесла тебе, больной, домашнего желе от мамы Стива. Говорит, выздоравливающим помогает.
А заодно, — она бросила многозначительный взгляд на Уилла, который стоял с видом человека, готового провалиться сквозь землю, — проверю, как идёт... лечение.
Я закатила глаза, но улыбнулась.
— Входи, шпионка. Лечение идёт строго по протоколу. Без физического контакта.
— О, какой ужас, — с фальшивым сочувствием сказала Робин, ставя миску на стол. — Ну, я тут ненадолго. Стив на улице, мы патрулируем окрестности. Так что можете продолжать ваши... беседы. — Она подмигнула Уиллу, который только покраснел. — Береги себя, Мейв. И ты, Уилл, не подхватывай заразу. Мы тебя в Изнанке ещё нужным найдём.
Она ушла, оставив после себя смесь смущения и веселья. Мы переглянулись и рассмеялись — тихо, с облегчением.
— Она невыносима, — сказал я.
— Зато предсказуема, — усмехнулся Уилл. — И она права насчёт одного — ты выглядишь гораздо лучше.
— Чувствую себя тоже, — призналась я. — Завтра, думаю, уже выйду.
На его лице мелькнула тень разочарования, быстро сменённая пониманием.
— Это хорошо. Команде тебя не хватает. Макс... я был у неё вчера. Всё без изменений. Но я сказал ей, что ты скоро придёшь.
— Спасибо, — я села на край кровати. Он остался стоять посередине комнаты. Дистанция между нами, теперь уже ненужная с медицинской точки зрения, всё ещё ощущалась.
— Значит... завтра, — сказал он.
— Завтра, — кивнула я.
И тут мы оба поняли, что это — последний день такого общения. Последний день, когда мы будем просто сидеть и говорить, разделённые болезнью, но связанные чем-то более глубоким. Завтра вернётся реальность. Тренировки. Вылазки. Опасность. Общие совещания, где мы должны будем быть сосредоточенными, а не переглядываться украдкой.
Это осознание накрыло нас волной. Мы смотрели друг на друга через всю комнату, и трёхдневное напряжение — желание прикоснуться, страх заразить, нежность, обернувшаяся в свитера и одеяла — достигло пика.
— Я... больше не заразна, — тихо сказала я, не как предупреждение, а как приглашение. — По крайней мере, не так точно.
Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он подошёл так близко, что я почувствовала знакомое тепло. Но не торопился. Он смотрел на меня, изучая моё лицо, ища признаки слабости, разрешения.
— Ты уверена? — его голос был низким, хрипловатым.
— Да, — прошептала я. — Я уверена.
Тогда он медленно, как будто боясь спугнуть момент, опустился на колени передо мной, сидевшей на кровати. Он был ниже, его лицо оказалось на уровне моей груди. Он посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах была вся та нежность, которую он сдерживал три дня.
— Тогда можно? — он поднял руки, но не дотрагивался, ожидая моего окончательного согласия.
Вместо ответа я сама наклонилась вперёд и обвила его руками за шею. Я притянула его к себе, и он обхватил меня за талию, прижавшись лицом к моей груди. Мы замерли. Это было первое настоящее, полноценное объятие за все эти долгие дни. Я чувствовала каждую линию его спины под тонкой футболкой, биение его сердца, быстрое и громкое, рядом с моим. Он вдохнул запах моих волос, и я услышала, как он тихо выдохнул: «Наконец-то».
Мы сидели так, может, минуту, может, десять. Он не отпускал, и я не отпускала. В этом объятии не было страсти леса. Не было ярости и требований. Было облегчение. Была благодарность. Было тихое, непреложное знание: мы пережили эту маленькую разлуку.
Потом он оторвался, но не ушёл. Он сел рядом на кровать, и мы просто сидели, плечом к плечу, глядя в окно на серое небо Хоукинса. Его рука нашла мою, пальцы переплелись с моими — крепко, уверенно.
— Я боялся, что это... испарится, — признался он вдруг, глядя на наши соединённые руки. — Пока ты болела. Что это было что-то хрупкое, что может разбиться от такой ерунды, как простуда.
— И?
— И... не испарилось. Стало только крепче. Странно, да?
— Не странно, — улыбнулась я, прижимаясь плечом к его плечу.
Он задержался до вечера. Мы уже не говорили так много. Просто были вместе. Читали комиксы, споря о том, кто круче — Циклоп или Росомаха. Допили остывший чай. Когда стемнело, он встал, чтобы идти.
У двери он обернулся. Я стояла перед ним, уже не больная, а просто я — Мейв, готовая снова вступить в бой, но теперь с ним за спиной.
— Завтра у Макс? — спросил он.
— У Макс, — подтвердила я. — А потом... тренировка. И, возможно, планерка. Хоппер говорил что-то о новых данных.
Он кивнул. Деловая часть была обговорена. Осталось личное. Он шагнул вперёд и, уже без тени сомнения, поцеловал меня. Это был поцелуй не страсти, а обещания. Короткий, твёрдый, говорящий: «Я здесь. Я с тобой. И завтра всё начнётся снова, но уже по-другому».
— До завтра, — прошептал он мне в губы.
— До завтра.
После его ухода я прибралась в номере. Убрала термосы, сложила свитера. Комната снова стала просто комнатой, а не лазаретом и не убежищем. Я лёгла спать, и впервые за три дня сон пришёл сразу — глубокий, без лихорадочных снов. Я засыпала с ощущением его объятий — не через свитер, а настоящих, тёплых, живых. С болезнью было покончено. Но что-то важное за эти три дня излечилось внутри нас.
———————————————————
ставьте свои ⭐️