15.
Проснулась я с чётким планом в голове и лёгким, тревожным возбуждением под рёбрами. Сегодня был день без планерок, без больших совещаний — редкий, почти подаренный островок относительной свободы в этом заточении. И мы с Уиллом собирались его использовать по полной.
Первым делом — Макс. Я пришла к ней пораньше, пока больница ещё не проснулась. Солнечный свет заливал палату, и я, держа её прохладную руку, говорила быстро, шепотом, как заговорщик:
— Сегодня выходной, вроде как. У нас с ним... планы. Маленькая экспедиция. Он обещал показать мне съедобные ягоды. Представляешь? В этом аду искать ягоды. Это так... по-мальчишески мило и так безумно. Но я иду. — Я улыбнулась. — Желай мне удачи не сломать ногу и не отравиться. Хотя он обещал пробовать первым. Так что если что — винить буду его.
Я посидела с ней недолго, зарядившись тишиной перед днём, полным совсем других звуков и ощущений. Потом — тренировка.
Сегодня Стив и Робин устроили нам с Уиллом парные забеги с элементами тактики. Мы должны были, работая в связке, пройти сложный маршрут на время, попутно «обезвреживая» мишени (старые банки), которые Робин указывала с вышки. Уилл был навигатором, я — исполнителем. Мы почти не разговаривали, только короткие команды: «Вправо, за бочкой!», «Цель на ветке!», «Через забор, я за тобой!». Мы слаженно двигались как единый механизм, и когда финишировали, побив наш прошлый рекорд на минуту, Стив присвистнул.
— Неплохо, команда! — крикнул он. — Почти как будто между вами какая-то... телепатическая связь.
Робин, спустившись с вышки, подошла ко мне, пока Уилл отходил попить воды.
— Ну что, — сказала она, прищурившись. — Куда сегодня рванёте, неразлучные?
— Робин, — вздохнула я. — Тебе никогда не надоедает?
— Нет, — бодро ответила она. — Это лучшее развлечение со времён, как Стив пытался научиться жарить стейки. Так что вы где? В подвале будете сидеть? Или у тебя в номере стратегии разрабатывать?
Я посмотрела ей прямо в глаза, приняв её же игривый тон.
— А почему тебя это вообще волнует? Ревнуешь? Может, тебе тоже с кем-нибудь прогуляться стоит? Вон, Стив свободен, наверное.
Она фыркнула, но в её глазах промелькнуло уважение к контрудару.
— Ладно, ладно, ткнула в больное. Не скажешь и не скажешь. Всё равно выдам. У вас же по лицам всё написано. Особенно у него. Он сегодня светится, как тот прожектор на «Биг Маке», только приятнее.
Я не стала ничего больше говорить, только пожала плечами с видом «делай что хочешь». Главное было — не дать конкретики. Мы не та пара, на которую тыкают пальцами и подшучивают за столом.
После тренировки я быстро заскочила в отель, смыла пот и надела что-то простое и удобное для прогулки по лесу. В подвале у Майка, как и было условлено, уже ждал Уилл. Он сидел один, перед ним лежала карта местности, на которой он что-то помечал. Увидев меня, он встал, собранный и спокойный.
— Всё чисто? — тихо спросил он.
— Робин пыталась выведать планы, но я ничего не сказала, — ответила я так же тихо. — Думаю, она просто строит догадки.
— Отлично, — он кивнул. — Я оставил записку на холодильнике дома, что пошёл за... компонентами для краски в магазин на окраине. А ты?
— Я сказала Стиву и Робин, что устала и пойду спать в отеле. — Я ухмыльнулась. — Вроде правдоподобно.
— Совершенно, — согласился он с лёгкой улыбкой. — Пошли?
Мы выскользнули из дома, как тени, и направились не в сторону центра, а на восточную окраину, туда, где лес ещё не был полностью поглощён аномалиями, но уже считался «нежелательной для посещения» зоной. Для нас это было плюсом — меньше шансов наткнуться на кого-либо.
Погода была странно-мягкой для Хоукинса. Солнце пробивалось сквозь редкие облака, воздух пах не гарью, а сырой землёй и прелой листвой. Мы шли по едва заметной тропинке, и я впервые за долгое время чувствовала не напряжение патруля, а просто... лёгкость. Уилл шёл вел меня, уверенно ориентируясь. Он стал другим в лесу — не зажатым, а собранным и внимательным, как следопыт из его же игровых кампаний.
— Вот здесь, — сказал он, сворачивая с тропы к зарослям невысокого колючего кустарника. — Они должны быть здесь. Последний раз я видел их пару недель назад.
Мы принялись искать. Это было смешно и мило: два подростка, способные ориентироваться в кошмарном ландшафте Изнанки, ползали на коленях в кустах, раздвигая колючие ветки в поисках обещанного лакомства.
— Нашёл! — наконец воскликнул Уилл, и в его голосе прозвучала чистая, детская радость. Он осторожно сорвал несколько маленьких, иссиня-чёрных, с матовым налётом ягод. — Вот. Говорят, они похожи на чернику, но менее сладкие. Теоритически съедобны. — Он протянул мне ягоду, но я покачала головой.
— Договор есть договор. Ты первым.
Он кивнул, и в его глазах, обычно таких печальных или сосредоточенных, вспыхнул озорной огонёк — вызов. Он поднёс ягоду ко рту, но не отвёл взгляда от меня. Его губы, такие привычно сжатые в тонкую линию, приоткрылись. Он смотрел прямо на меня, когда клал ягоду в рот и раздавил её зубами. Тихий хруст, и тут же тёмно-фиолетовая капля сока выступила в самом уголке его рта, на стыке нижней губы и кожи.
— Ну что? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
— Кисло, — сказал он, и его губы растянулись в усмешку, из-за чего капля немного растеклась. — Но... съедобно. Вроде.
Не мысль, а чистое движение. Моя рука поднялась сама собой, будто её тянула магнитная сила этого маленького фиолетового пятна. Я протянула большой палец, и он медленно, едва касаясь, провёл им по уголку его рта, стирая сок. Кожа под моим пальцем была удивительно мягкой, почти горячей. Я не отрывала от него взгляда, а он смотрел на меня, и его глаза, всегда такие глубокие, теперь казались бездонными. В них отражалось небо, листья и я. Только я. Его дыхание замерло. Моё — тоже.
Этот взгляд длился вечность. И в этой вечности что-то переломилось. Что-то, что он сдерживал с момента нашего первого, робкого поцелуя. Я видела, как в его глазах гаснет озорство и вспыхивает что-то другое — тёмное, концентрированное, голодное. Его взгляд упал на мои губы, потом снова врезался в мои глаза — вопрос, последнее предупреждение, проверка. И прежде чем я успела что-то понять, его рука вцепилась мне в спину, резко притягивая, а его голова наклонилась.
Не было нежности, не было вопросов. Его губы врезались в мои с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Это был не поцелуй, а захват. В нём была вся та тихая ярость, что копилась в нём годами, вся отчаяние от невозможности защитить близких, и сейчас она выплеснулась наружу, направленная не против тьмы, а на меня, в меня. Его губы двигались против моих — влажные, тёплые, с кисло-сладким привкусом ягод. Они требовали ответа. И я ответила. Мои руки сами нашли его шею, вцепились в волосы у затылка, притягивая его ближе. Я отвечала ему с той же яростью, удивляясь и восхищаясь ею в себе. Мы стояли, прижатые друг к другу, и мир вокруг нас рухнул, превратившись в хаос дыхания, сердцебиения и этого всепоглощающего прикосновения.
Он оторвался первым, чтобы глотнуть воздух, но не отпустил. Его лоб прижался к моему, дыхание было горячим и прерывистым. Его глаза, теперь почти чёрные от расширившихся зрачков, искали в моих подтверждение, разрешение, отклик.
— Вот так... ягоды, — выдохнула я хрипло, и он рассмеялся — коротко, сдавленно, почти болезненно, и снова поймал мои губы своими.
На этот раз поцелуй был другим. Медленнее, глубже. Он не требовал, а исследовал. Его язык осторожно коснулся моей губы, прося впустить его, и я позволила. Вкус стал ещё ярче, ещё сложнее — лес, кислота, он. Его руки скользнули с моей спины на бока, пальцы впились в ткань моей куртки, прижимая меня ещё ближе, и я почувствовала каждый мускул его тела, каждую линию.
Когда мы снова оторвались, чтобы перевести дух, я была ошеломлена. Не смущена — смущение уже испарилось. А захвачена. Его уверенность была заразной, почти пугающей в своей силе. Он не выглядел смущённым. Он смотрел на меня так, будто только что нашёл что-то, что искал всю жизнь, и был полон решимости никогда не отпускать.
Мы нашли целую поляну ягод. Мы сидели на старом, покрытом мхом бревне, и он кормил меня ягодами, но теперь это было другим ритуалом. Он клал ягоду мне на ладонь, его пальцы задерживались на моей коже, и его взгляд при этом был таким интенсивным, что от него мурашки бежали по спине. Я ела, и он наблюдал, как ягода исчезает у меня во рту, и в его глазах снова вспыхивало то же тёмное пламя. Он наклонялся и целовал меня, и в поцелуе я чувствовала вкус ягод уже с моих губ, смешанный с его собственным. Эти поцелуи были разными. Один — быстрый, лёгкий, почти небрежный, когда я смеялась над чем-то, что он сказал. Другой — затяжной, томный, когда мы просто сидели, и он вдруг поворачивал моё лицо к себе, как будто не мог вынести и секунды без этого контакта. Третий — страстный, почти отчаянный, когда мы встали, чтобы идти дальше, и он вдруг прижал меня к стволу сосны, и в этом поцелуе был уже не просто вкус ягод, а вкус наступающих сумерек, конца дня и нежелание с ним мириться.
Он рассказывал истории, но теперь, когда он говорил, его рука лежала у меня на колене, большой палец рисовал медленные круги по джинсовой ткани, и этот простой жест отвлекал меня больше любых слов. И когда я что-то рассказывала, он слушал, не сводя с меня глаз, и в его взгляде было такое сосредоточенное внимание, будто каждое моё слово было священным текстом.
Когда солнце начало садиться, окрашивая небо в багровые и оранжевые тона, мы пошли обратно. Мы шли, держась за руки, но теперь это было не просто сцепление пальцев. Его ладонь полностью обхватывала мою, большой палец лежал сверху, и он время от времени слегка сжимал её, как бы проверяя, что я всё ещё здесь.
У городской черты мы, по молчаливому согласию, разомкнули руки, но шли так близко, что от плеча до плеча между нами не было и сантиметра.
Он проводил меня до самого «Лоджа». В глубокой тени у бокового входа, скрытого от чужих глаз выступом стены, он остановился и развернулся ко мне. Он не сразу поцеловал меня. Сначала он просто смотрел, его взгляд скользил по моему лицу, как бы запоминая каждую деталь при последнем свете дня. Потом он медленно, почти церемониально, поднял руку и провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. Это прикосновение было таким нежным, таким контрастным по отношению к страсти в лесу, что у меня замерло сердце. И только потом он наклонился. Этот последний поцелуй был долгим, сладким, бесконечно нежным. В нём не было спешки, только глубокое, полное удовлетворение и тихая грусть от того, что день закончился. Когда мы разомкнули губы, он прижал свой лоб к моему.
— Сегодня было идеально, — прошептал он, и его голос был низким, хрипловатым от всего пережитого.
— Не «почти как в кино», — выдохнула я, касаясь его носа своим. — Лучше.
— Согласен. — Он отступил на шаг, и в его взгляде я увидела то же самое удовлетворение и... спокойную уверенность.
Я поднялась в номер. Всё ещё чувствовала на губах его прикосновения — и нежные, и яростные. Чувствовала, как его пальцы впивались в мои бока, и как тыльная сторона его ладони скользила по щеке. Я не включала свет, просто умылась, глядя в темноту на своё отражение в зеркале — раскрасневшееся, с сияющими глазами и, кажется, всё ещё слегка опухшими губами. Я легла спать по-настоящему рано, завернувшись в одеяло, и засыпала, перебирая в памяти каждый момент, каждый взгляд, каждый поцелуй. Каким бы ад ни творился снаружи, какие бы битвы ни ждали впереди, у меня теперь было это. Не просто чувство. А знание. Знание его силы, его нежности, его желания.
———————————————————
ставьте свои ⭐️
продолжение на 7 ⭐️