8.
Я лежала с открытыми глазами, уставившись в потрескавшийся потолок, и ловила себя на мысли, что привыкла к этой боли. Она была моим новым нормальным. Как и чувство пустоты, которая зияла в груди всякий раз, когда я думала о Макс. Сегодня у меня не было плана, кроме одного — выжить этот день без тренировок, дать телу передышку, которую оно, казалось, отвергало, требуя действия.
Отказавшись от строгого костюма «Мелиссы», я надела то, в чем чувствовала себя собой: поношенные джинсы, свободную футболку и ветровку. В зеркале меня встретило знакомое лицо — бледное от недосыпа, с тенью под глазами, но все еще то самое, калифорнийское лицо. Лицо, которое раньше заставляло оборачиваться парней на пляже. Сейчас эта мысль казалась абсурдной и чужой, как сон.
Дорога в больницу была путем по уже известным руинам. Я почти не смотрела по сторонам, автоматически обходя особо зловонные трещины. Палата 214 встретила меня ледяным покоем. Макс лежала неподвижно, как изваяние. Я села, взяла ее руку и просто молчала. Говорить стало невыносимо тяжело. Слова казались бусинами, которые рассыпались, не долетая до нее. Я просто сидела, пытаясь передать через прикосновение то, чего не могла выразить голосом: «Я здесь. Я держусь. Держись и ты». Тишина впитывала в себя все мысли, оставляя после себя только тяжесть. В какой-то момент я поймала себя на том, что завидую этой тишине Макс. Ей не нужно было видеть, во что превратился мир. Ей не нужно было бродить по этому городу-призраку.
Именно эта мысль и заставила меня встать. Мне нужно было движение. Куда угодно.
Хоукинс на улице был странным гибридом тюрьмы и муравейника. Он не вымер — он законсервировался. Дети в одинаковой форме шли в переоборудованную школу, их лица были серьезными, без привычной детской резвости. Взрослые спешили по делам, но их маршруты никогда не выходили за пределы колючих заграждений. Воздух был пропитан страхом и вынужденной покорностью. Я шла, не зная цели, просто впитывая эту гнетущую атмосферу. Здесь не было места красоте, не было места легкомыслию. Было только серое, выживающее существование.
И тогда я увидела их. Уилл и Робин стояли у входа в заброшенный каток с выбитыми витринами. Они не спорили, а что-то оживленно обсуждали, строя планы на пальцах. Уилл говорил, жестикулируя менее скованно, чем обычно. Увидев меня, он замолчал, и на его лице мелькнуло что-то вроде смущения, смешанного с удовольствием.
— Мейв! — окликнула Робин. — Спасаешься от тоски? Идеально, идёшь с нами, развеемся по-человечески.
— Куда? — спросила я, подходя.
— Покажем тебе, что не всё в этом городе окрашено в цвета гнили и отчаяния, — загадочно улыбнулась Робин. — Если, конечно, не боишься небольшой прогулки.
Я просто кивнула.
Мы свернули с центральных улиц и пошли по едва заметной тропинке, которая вилась между задворками гаражей и глухими заборами частных домов. Робин шла впереди, безошибочно находя путь, Уилл — рядом со мной. Он не был молчаливым, как часто в больнице. Он рассказывал.
— Здесь, за этим забором, раньше жил мистер Кларк, наш учитель, — он кивнул на покосившееся деревянное ограждение. — Он показывал нам первые опыты с замкнутой электрической цепью. А вон там, — он указал на пустырь, заросший бурьяном, — мы с Майком и Лукасом в десять лет пытались построить штаб из старых палет.
Его рассказы были простыми, лишенными пафоса, но в них оживал другой Хоукинс — не проклятый, а просто скучный провинциальный городок, где дети строили штабы и мечтали о приключениях. Мы прошли мимо старого кинотеатра с облупленной афишей какого-то трехлетней давности фильма. Мимо библиотеки, где, по словам Уилла, Нэнси раньше проводила всё свободное время.
— А вот это, — Робин остановилась перед калиткой в высоком, местами поваленном заборе из сетки-рабицы, — наш секретный вход. Готовься.
Она отодвинула ослабевшую секцию, и мы протиснулись внутрь. И я замерла.
Мы стояли на краю старого известнякового карьера. Но это было не просто заброшенное промышленное место. Время и природа превратили его в чашу невероятной, суровой красоты. Глубокий котлован был заполнен водой цвета бирюзы и изумруда, настолько чистой и прозрачной, что видно было каждый камень на многометровой глубине. Высокие, почти белые скалы отражались в водной глади, удваивая масштаб. Здесь не было ни трещин, ни склизких наростов, ни следов разрушения. Воздух пах не гарью и химикатами, а влажным камнем, хвоей и свободой. Тишина здесь была иной — не мертвой, а глубокой, наполненной лишь шелестом листьев наверху и редким плеском воды.
— Боже, — выдохнула я. Это было первое слово, которое я произнесла после долгого молчания.
— Да, — тихо сказал Уилл. Он подошел к самому краю, и солнце, пробивавшееся сквозь редкие облака, осветило его профиль. — Мы нашли это место с Майком, кажется, лет десять назад. До всего. Оно... всегда было таким. Ничего тут не меняется. Даже теперь.
Мы нашли плоские, нагретые за день камни и уселись. Робин вытащила из рюкзака три банки «Колы» — неслыханную роскошь по нынешним временам — и пачку соленых крекеров.
Мы пили, болтали. Говорили ни о чем и обо всем сразу. Робин с юмором рассказывала о своих первых днях работы с Стивом. Уилл, расстегнувшись, рассказал, как однажды Дастин пытался приручить бездомного ежа, приняв его за неизвестный науке вид. Я, в свою очередь, поделилась парой смешных историй о своих провалах в скейт-парке. Мы смеялись. Искренне, громко. И этот смех звучал здесь, в этом каменном святилище, самым правильным и лечебным звуком на свете. Я смотрела на Уилла, который улыбался, шутя с Робин, и ловила себя на мысли, что вижу его по-новому. Не как тень прошлых травм, а как человека. Своего, странного, бесценного человека.
Обратная дорога в наступающих сумерках окрасилась в синие и фиолетовые тона. Мы были расслаблены, наши шаги замедлились. И, конечно, именно в этот момент из-за угла гаража, как тараканы из-под плинтуса, вышли они.
Пятеро парней из старшей школы. Они громко переговаривались, один из них пинал пустую банку. Увидев нас, они притихли, оценивающе оглядели. Их взгляды, скользнув по Робин, мгновенно прилипли ко мне. Я почувствовала это — старый, знакомый, противный интерес, липкий, как патока. Я автоматически выпрямилась, лицо стало каменным.
— Ну, ну, что у нас тут, — протянул самый крупный, с накачанными плечами и короткой стрижкой. Его звали, кажется, Тодд. — Байерс, Робин... и кто это у нас новенькая? Не представишься?
Он подошел ближе, его дружки, хихикая, образовали полукруг. От них пахло потом и дешевым одеколоном.
— Отвали, Трой, — ровно сказала Робин, но в ее голосе уже звенела сталь.
— Я не с тобой разговариваю, Бакли, — он даже не посмотрел на нее. Его глаза ползали по мне сверху вниз, нагло, без стеснения. — Серьёзно, откуда такая конфетка в нашем захудалом городишке? Слушай, скучно тебе, наверное, с этими... — он презрительно махнул рукой в сторону Уилла, — ...чудиками. Детка, может, с настоящими парнями время проведёшь? Покажем тебе, где тут повеселее.
Один из его приятелей, тощий, с прыщавым лицом, присвистнул:
— Да, конфетка, у Троя есть что показать. Не то что у этого...
Он не успел договорить. Уилл, который до этого стоял, замерши, сделав шаг прямо к Трою, встав с ним нос к носу. Он был на полголовы ниже, но в его позе не было и тени прежней скованности. Была ледяная, сконцентрированная ярость.
Апперкот в солнечное сплетение, потом — колено в пах, пока он сложится, — пронеслось у меня в голове рефреном из вчерашней тренировки со Стивом.
Но Уилл не бил. Он смотрел Трою прямо в глаза, и его голос, когда он заговорил, был низким, тихим, но настолько четким, что каждое слово резало воздух как лезвие:
— Ты только что сказал ей «детка»?
Трой опешил на секунду, потом фыркнул, пытаясь вернуть наглость:
— А тебе-то что, Байерс? Ревнуешь? Не твой уровень, парень. Она...
— Закрой рот, — перебил его Уилл. Не повышая голоса. Но в этих двух словах была такая бесповоротность, что Трой действительно на миг замолчал. — Ты не будешь с ней так разговаривать. Ты не будешь на нее так смотреть. Ты не подойдешь к ней ближе. Понял?
В его голосе не было угрозы «они придут». Не было отсылок к Стиву или Хопперу. Была только его собственная, личная, выкованная в чем-то гораздо более страшном, чем школьный двор, решимость. Он не защищал меня, прикрываясь авторитетом других. Он защищал меня потому, что он этого хотел.
Трой покраснел от злости. Он привык к страху, к насмешкам, к тому, что Уилл отводит взгляд. Но не к этому. Не к этому холодному, абсолютному презрению и готовности стоять насмерть.
— Ты совсем спятил? — он попытался посмеяться, но получился хриплый кашель.
— Возможно, — холодно ответил Уилл, не отводя глаз. — Но если твоя рука дрогнет, чтобы дотронуться до нее, или твой язык повернется, чтобы сказать ей еще одну мерзость, ты первым делом разберешься со мной. И поверь, — он сделал микроскопическую паузу, — ты не хочешь со мной разбираться.
Он не объяснял почему. Он просто констатировал. И в его глазах, в этой внезапной твердости его подбородка, в том, как он стоял, не шелохнувшись, была такая странная, необъяснимая убедительность. Это был не Уилл-жертва. Это был Уилл, прошедший через ад и вышедший с другой стороны. И Трой, со всей своей примитивной, школьной тупостью, вдруг это почувствовал.
Он что-то невнятно буркнул, плюнул себе под ноги — уже не перед нами, а просто в сторону — и резко развернулся.
— Пошли, ребята. Нечего тут. С фриками связываться.
Они ушли, стараясь громко переругиваться, но их уход был бегством.
Мы стояли в наступившей тишине. Робин выдохнула долгий свист.
— Ух ты, Уилл. Я... я даже не знаю, что сказать. Это было круто.
Но Уилл кажется не слушал. Он повернулся ко мне, и вся твердость вдруг смылась с его лица, оставив лишь бледность и легкую дрожь в руках, которую он попытался скрыть, засунув их в карманы.
— Ты... ты в порядке? — спросил он, и его голос снова стал тихим, неуверенным, каким я его знала.
Я посмотрела на него — на этого хрупкого, странного, невероятно смелого парня, который только что изменился на моих глазах. Не притворился, нет. Просто позволил увидеть ту часть себя, которую обычно прятал так глубоко.
— Я в порядке, — сказала я, и мой голос прозвучал мягче, чем я ожидала. — Спасибо. Ты... ты был великолепен.
Он смущенно потупился, но уголки его губ дрогнули в намеке на улыбку.
— Просто... они не имеют права.
Они проводили меня почти до самого отеля. На прощание Робин бросила: «Завтра тренировка, готовься к адским кругам!» и скрылась в переулке. Уилл задержался на секунду.
— Спасибо. За сегодня. За карьер. За все.
Он кивнул в ответ, встретил мой взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, смущенное и очень настоящее.
— Спокойной ночи, Мейв.
Я прикоснулась пальцами к стеклу, холодному, как кожа Макс. Но сейчас это не вызывало отчаяния. Сегодня я увидела, что даже в этом проклятом, запертом городе есть островки жизни. Есть места, которые сопротивление тьме. И есть люди, в которых тишина и боль рождают не слабость, а какую-то новую, невероятную силу. Силу, ради которой, возможно, стоило продолжать бороться.
———————————————————
ставьте свои ⭐️