2.
Я шла по Карвер-стрит, и мой чемодан на колесиках грохотал по треснувшему асфальту, нарушая морок, как камень, брошенный в маслянистую лужу. «Хоукинс Лодж» оказался полуразрушенным двухэтажным зданием с выбитыми окнами, обмотанным желтой предупреждающей лентой. Внутри пахло плесенью, пылью и отчаянием. Мне выдали ключ от комнаты на первом этаже, рядом с запертой на замок дверью, за которой, по слухам, жили «официальные лица». Моя комната была казенной: койка с тонким матрасом, стол, стул, треснувшая раковина с одной холодной краплей. Но мне было не до быта. Я бросила чемодан и дипломат на койку и, сбросив неудобные туфли, надела кроссовки. Пиджак пришлось оставить — он кричал о «легенде» слишком громко. Но белая блузка и строгие брюки остались. И, конечно, этот гладкий, тугой пучок на затылке — моя броня.
Первой целью был дом Мейфилдов. Адрес я знала наизусть, еще с тех времен, когда мы писали друг другу конверты с наклейками. Я вышла на улицу, стараясь идти уверенно, как сотрудник, осматривающий территорию. Но внутри все сжалось в холодный, болезненный комок.
Район, где они жили, был в «желтой» зоне — относительно стабильной, но опустевшей. Дома стояли с заколоченными окнами, на лужайках лежал мусор, принесенный странным ветром. Я нашла их улицу. И их дом.
Вернее, то, что от него осталось.
Это был не просто пустой дом. Он выглядел так, будто через него прошел гигантский кулак. Крыша просела, часть стены была выворочена наружу, не обрушена, а именно выворочена, обнажив искореженные балки и клочья изоляции. Окна зияли черными дырами. И по всему фасаду, словно зловещий плющ, тянулись те самые багрово-фиолетовые наросты. Они пульсировали едва заметно, будто дышали.
У меня перехватило дыхание. Я подошла ближе, преодолевая отвращение и животный страх. На почтовом ящике, покосившемся и проржавевшем, еще можно было разобрать фамилию: «Мейфилд». Я открыла его. Внутри была только сырая труха да пара рекламных листовок, разбухших от влаги. Ни следов жизни. Ни надежды.
Значит, последнее письмо. Тот самый крик «ПОМОГИ», вдавленный в бумагу. Оно было отправлено из трейлерного парка. Макс писала, что они с матерью временно переехали туда после очередной ссоры с отчимом. Я повернулась и почти побежала.
Трейлерный парк «Форест Хиллс» находился на самой окраине, у кромки леса, который теперь был оплетен странной, неестественной растительностью. Картина была апокалиптической. Половина трейлеров были перевернуты, раздавлены упавшими деревьями. Другие стояли, но их двери и окна зияли пустотой. И снова эти наросты. Они здесь были особенно густыми, свисали с крыш, как стручки, и тихо шелестели, словно перешептываясь.
Я металась между трейлерами, отыскивая тот, который Макс описывала в письме: «синий с белой полосой, номер 7, рядом стоит уродливый гном с отбитой шляпой». Гнома я нашла. Он лежал на боку, и его лицо было покрыто лиловыми прожилками плесени. Трейлер номер 7... его не было. На его месте зияла воронка, заполненная мутной, маслянистой водой, по краям которой тоже клубилась та же органика.
Тупик. Полный, абсолютный тупик. Горло сжало. Я опустилась на корточки у края воронки, уставившись в темную воду. Моя легенда, мой строгий костюм, мой пучок — все это казалось сейчас смешным и беспомощным. Где ты, Макс? Что они с тобой сделали?
Нужна была информация. Живая информация. Кто мог знать? Власти? Они лишь врали. Кто-то из местных, оставшихся. Школа. В школе должны были быть записи. Кто-то из администрации, возможно, еще работал в рамках «восстановительных мероприятий».
Школа Хоукинса. Мрачное, бетонное здание, похожее на бункер.
Мой пропуск сработал. Внутри пахло хлоркой и старостью. В здании было тихо, шли уроки. За столом в вестибюле, сидела пожилая женщина в очках, печатающая что-то на старой печатной машинке. Её имя гласило: «Э. Клейн, архив».
Я подошла, стараясь изобразить официальную озабоченность.
— Здравствуйте. Мелисса Грей, «Гексагон Корп». Мне нужна информация об одном из бывших учеников. Для сверки архивных данных по пострадавшим.
Женщина подняла на меня усталые, умные глаза. Она посмотрела на мой пропуск, на мою одежду.
— У вас запрос должен быть заверен руководством, — сказала она без особой надежды.
— Руководство в Индианаполисе, а данные нужны сейчас, — я сделала небольшую, деловую паузу. — Речь идет о возможном дублировании документов на получение компенсации. Макс Мейфилд. Выпуск... она должна была окончить в следующем году.
Имя подействовало как электрический разряд. Взгляд миссис Клейн стал острым, проницающим. Она откинулась на спинку стула, изучая меня.
— Макс Мейфилд, — повторила она. Её голос стал тише. — Почему именно она?
— Случайная выборка из поврежденного архива, — солгала я, чувствуя, как под блузкой выступает холодный пот. — Её дело частично пострадало при... инциденте. Нужно восстановить.
Женщина долго смотрела на меня. Казалось, она видит не строгую стажерку, а ту девчонку под маской. Потом она вздохнула, тяжело, устало.
— Вам не нужны её школьные дела, юная леди, — сказала она наконец, и в её голосе прозвучала неподдельная, старая жалость. — Вам нужно в больницу. Она там. С самого... с самого того дня.
Мир на мгновение поплыл у меня перед глазами. Больница.
— Она... ранена? — выдавила я, и мой голос дал трещину.
Миссис Клейн покачала головой. Её глаза стали влажными. Она понизила голос до шепота, хотя вокруг никого не было.
— После землетрясения... было много пострадавших. Но её случай... особый. Она в больнице Святого Иосифа. Отделение длительного ухода. Комната 214. Спросите в регистратуре. Теперь, пожалуйста, идите. У меня работа.
Она снова опустила глаза к машинке, закрывая разговор. Её пальцы застучали по клавишам, но в ритме уже не было прежней уверенности.
Я не помнила, как вышла из школы. Словно на автопилоте, я шла по улицам, уже не обращая внимания на разруху, на наросты, на предупреждающие ленты. В голове гудело одно слово: «Больница. Больница. Больница».
Святой Иосиф. Единственное многоквартирное здание в Хоукинсе, на котором не было следов масштабных разрушений. Оно стояло как белый, стерильный остров в море хаоса. Окна были целы. У входа дежурили не солдаты, а санитары в белых халатах. Здесь пахло не гнилью, а антисептиком — резким, чистым, беспощадным.
Мой пропуск снова открыл двери. Внутри царила приглушенная больничная суета: тихие голоса, шелест халатов, гул оборудования. Я подошла к стойке регистрации. За ней сидела медсестра лет сорока с добрым, но изможденным лицом.
— Я ищу Макс Мейфилд, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Мне сказали, комната 214.
Медсестра подняла на меня глаза. Она посмотрела на мой строгий, но теперь уже пыльный наряд, на мое лицо. Что-то в моих глазах, наверное, выдало меня с головой.
— Вы родственница? — спросила она мягко.
Я хотела солгать. Сказать «да». Но язык не повернулся. Я просто покачала головой. Потом выдохнула:
— Друг. Лучший друг.
В её взгляде не было подозрения. Только глубокая, бесконечная печаль. Та печаль, которой, кажется, был пропитан весь этот город.
— Комната 214, — подтвердила она тихо. — Но, милая... вы должны быть готовы.
Она вышла из-за стойки.
— Пойдемте. Вам понадобится халат.
Она принесла мне длинный белый халат. Мои пальцы дрожали, когда я накидывала его поверх блузки. Пучок, который я так тщательно укладывала утром, начал расползаться от беготни и нервного пота, несколько прядей выбились. Я не обращала внимания.
Мы шли по длинному, ярко освещенному коридору. Звуки за спиной становились приглушеннее. Здесь было тихо. Слишком тихо. Только мои шаги, отдававшиеся в каблуках, и мягкий шорох тапочек медсестры.
— Её случай... уникален, — тихо заговорила медсестра, не глядя на меня. — Она поступила к нам после событий. Травмы... сложные. Мультисистемное поражение. Но самое главное... её мозговая активность. Она в состоянии, которое мы называем устойчивым вегетативным статусом. Уже... уже почти полтора года.
Слова доносились как сквозь вату. «Почти полтора года». С того самого дня, когда пришло последнее письмо. С того дня, когда она вдавила в бумагу «ПОМОГИ».
Ноги стали ватными. Я едва переставляла их. Коридор казался бесконечным.
— Мы делаем всё возможное, — продолжала медсестра, и в её голосе звучала привычная, профессиональная скорбь. — Физиотерапия, стимуляция... но прогресса нет. Она... она не с нами.
Мы остановились перед дверью. 214. Простой белый номер на темной табличке.
— Она не одна, — сказала медсестра, положив руку на ручку. — У неё есть... посетители. Они здесь почти каждый день.
Она открыла дверь.
И мир рухнул.
Сначала я увидела её. Силуэт на больничной койке, поднятый в положении полусидя. Окно за ней было зашторено, и тусклый свет падал на худое, бледное лицо, на рыжие волосы, аккуратно расчесанные и разложенные на подушке. К телу тянулись трубки, провода. Она была связана с миром тончайшими, хрупкими нитями, но сама казалась бесконечно далекой. Неподвижной. Неживой.
Это была Макс. Но это не была Макс. Это была её тень, её восковая копия.
Волна тошноты и абсолютного, всепоглощающего горя накрыла меня с такой силой, что я закачалась. Глаза мгновенно наполнились горячими, неконтролируемыми слезами. В ушах зазвенело. Я судорожно вцепилась руками в косяк двери, чтобы не рухнуть на пол. Ногти впились в крашеное дерево. Дыхание перехватило.
И только потом, сквозь мутную пелену слез и шока, я заметила их.
В двух стульях у окна, напротив кровати, сидели парни.
Один — темноволосый, худощавый, с умными, но сейчас широко распахнутыми от изумления глазами за очками. Он застыл, держа в руках книгу в твердом переплете, палец замер на странице.
Второй... Он сидел, чуть ссутулившись, в простой фланелевой рубашке. У него были мягкие, каштановые волосы и самое нежное, самое травмированное лицо, какое я когда-либо видела. Но в его карих глазах, прикованных ко мне, читался не просто шок. Читалось что-то вроде... узнавания? Безмолвного понимания той бури, что крушила меня изнутри. Он смотрел не на мою официальную блузку или развалившийся пучок. Он смотрел прямо в сердце моего ужаса.
Это был Уилл Байерс. Тот самый, о ком писала Макс. «Чуткий». «Прошедший через ад».
А парень в очках, должно быть, был Майком. Её Майк.
Мы замерли в этой немой, тяжелой сцене: я, цепляющаяся за дверной косяк, с лицом, мокрым от слез, они — сидящие в ступоре, а между нами — хрупкое, дышащее тело нашей общей потери, навсегда застрявшее где-то между мирами. Тишину комнаты нарушал только ровный, механический писк монитора, отсчитывающий пульс Макс. Её пульс, который был, но которого не было.
И в этой тишине наши миры — моя отчаянная дорога из Калифорнии и их полтора года боли и ожидания в этом проклятом городе — наконец столкнулись.