1.
Солнце Калифорнии било в глаза, но внутри у меня была сплошная ночь. На автостоянке у закусочной «Бык» пахло раскаленным асфальтом, бензином и отчаянием. Я сидела на своем скейте, прислонившись к теплому борту старого пикапа, и смотрела на хлипкий телефон-автомат у входа. Это была моя последняя попытка. Триста семьдесят четвертая, если вести счет. А я вела.
Трубка была липкой, монетка со звоном провалилась в жерло. Набирала номер, который знала лучше собственного имени. Длинный гудок. Еще один. Тишина. И снова — этот голос, женский, бездушный, который за полтора года въелся в мозг как ржавчина: «Абонент временно недоступен».
— Макс, — прошептала я в трубку, сжимая ее так, что пластик затрещал. — Где ты, черт возьми?
Ответом была лишь пустота. Та самая, что заполнила мою жизнь после её последнего письма.
Письма. Я перечитывала их до дыр. Каждое слово, каждую клякву. Сначала они были обычными: про скучный Хоукинс, про новых странных друзей — девчонку со сверхспособностями, парня, который вечно ходил в кепке, чуткого парня, который «понимает вещи без слов». Потом тон начал меняться. Появились намёки. «Тут какая-то хрень творится, Мейв. Необъяснимая. Я думала, Калифорния — дурдом, но здесь... здесь просто другое измерение». Потом — страх, сквозящий между строк, который она пыталась прикрыть бравадой. «Не переживай за меня, старина. Я крепкий орешек. Но если вдруг мои письма станут реже... знай, что я всё расскажу. Когда смогу».
А потом — последнее. Полторы строчки, написанные неровным, рваным почерком, будто её трясло:
«Мейв, тут всё сложно. Я не могу объяснить. Не пиши какое-то время. Но я всё расскажу. Обещаю.»
Обещание. Мы давали их друг другу, как дышали. «Никогда не бросать своих». Это было на пляже, в тот день, когда отчим Макс снова сорвался, а моя мать, вечно пьяная и несчастная, в очередной раз забыла, что у неё есть дочь. Мы, две четырнадцатилетние девочки, сидели на песке, деля одну банку колы, и поклялись быть семьей друг для друга. Клятва, скрепленная соленой водой и общими слезами, была для нас крепче любых документов.
И вот теперь — тишина. Глухая, абсолютная. Я звонила её матери, её отчиму, даже пыталась найти её брата Билли, хоть он всегда меня пугал. Ноль. Как будто семья Мейфилд-Харгроув испарилась. Тогда пришли новости про «катастрофическое землетрясение» в Хоукинсе, про утечку химикатов, про полную изоляцию и эвакуацию. Мой внутренний детектив, тот самый, что всегда помогал находить лазейки в школьных правилах или лучшие заброшенные скейт-парки, завыл сиреной. Слишком удобно. Слишком чисто. Слишком по-правительственному.
Моя рука разжалась, и трубка упала, болтаясь на шнуре. Я опустилась на корточки, обхватив голову руками. В ушах стучало: «Найдена мертвой. Найдена мертвой. Найдена мертвой». Нет. Макс не сдалась бы просто так. Если она молчит — её заставили. Её заперли. Её... убрали.
Точка кипения, та самая, после которой уже нельзя оставаться на месте, наступила в ту же ночь. Я сидела на крыше своего дома (вернее, дома матери и её очередного бойфренда), глядя на огни Сан-Диего, и в сотый раз перебирала письма. И вдруг мои пальцы нащупали едва заметную неровность на обороте последнего, рокового листка. Я поднесла его к тусклому свету уличного фонаря. Напротив слова «Обещаю», вдавленное в бумагу с такой силой, что чернила едва не прорвали её, было еще одно слово, написанное не ручкой, а, казалось, отточенным карандашом или гвоздем: «ПОМОГИ».
С того момента всё пошло под откос, но для меня это был единственный возможный путь — вперед, к ней.
Я взяла академический отпуск в колледже, сославшись на «семейные обстоятельства». Мать, увидев мои собранные рюкзаки, только хмыкнула: «Нашла себе новое приключение, Золушка? Не забудь к полуночи вернуться». Она даже не спросила куда. Её мир ограничивался бутылкой и очередным мужчиной на диване. Мой мир сузился до одной точки на карте Индианы.
Следующие две недели я жила в параллельной реальности. Я рыскала по библиотекам, выискивая любые крохи о Хоукинсе, о «землетрясении», о компании «Хокинсская национальная лаборатория», которая внезапно всплывала в старых газетных статьях о пожарах и исчезновениях. Сидела в телефонных будках, обзванивала случайные номера из Хоукинса, которые удавалось найти через оператора. Мне вешали трубку, называли сумасшедшей, иногда плакали в трубку. Информация была похожа на картину, собранную из осколков кривого зеркала: исчезновения, странные болезни, массовые отключения электричества, правительственные зачистки.
Но самый важный кусок пазла я нашла на грязном форуме для сталкеров и конспирологов. Там, среди бреда про НЛО и полую землю, мелькнуло сообщение от якобы дальнобойщика, возившего «спецгруз» в зону отчуждения. Сообщение быстро удалили, но я успела скопировать ключевую фразу: «...пропуска проверяют у моста на 17-й трассе, но старую лесную дорогу со стороны Брукхейвена патрулируют раз в три часа, смена в 14:00...».
Это была лазейка. Но чтобы в неё протиснуться, нужен был пропуск. Хотя бы для видимости.
Идея родилась мерзкой и опасной. Я вспомнила, как в шестнадцать лет подделывала разрешение от матери, чтобы поехать на скейт-чемпионат в Лос-Анджелес. Технология была та же, только ставки выше. Я нашла в старых коробках настоящий пропуск на свою мать на несуществующее теперь мероприятие, отсканировала его в фотомастерской, и две бессонные ночи провела за кропотливой работой в своей комнате при свете настольной лампы.
День отъезда. Я не спала уже больше суток, но не от нервов, а от кроптливой работы. Я окинула взглядом свою комнату — плакаты со скейтерами были свернуты в трубку, фигурки из D&D упакованы в коробку. На кровати лежал не привычный мне рюкзак с затертыми швами, а новый, строгий, темно-серый рюкзак-депломат из искусственной кожи, купленный в комиссионке. Рядом — небольшая, но прочная чемодан-тележка на колесиках. Я не собиралась делать вылазку на пару часов. Я ехала, чтобы остаться. До победного конца.
Я приняла душ, дольше обычного, смывая с себя не только грязь, но и следы старой, калифорнийской Мейв. Потом — тщательный макияж, не кричащий, а «офисный»: тональный крем, чтобы скрыть синяки недосыпа под глазами, немного туши, нейтральная помада. Я выпрямила свои светлые, всегда слегка вьющиеся от океанского воздуха волосы утюжком, пока они не стали похожи на гладкий, блестящий шёлковый шлем, и убрала их в тугой, низкий пучок у основания шеи. Ни одной выбившейся пряди.
Из шкафа я достала свой «костюм». Не настоящий костюм, конечно, но его идеальную иллюзию: темно-синие, прямые брюки из немнущейся ткани, белая, накрахмаленная блузка с небольшим жабо, и однобортный пиджак того же оттенка, что и брюки. Туфли на низком, но строгом каблуке. В зеркале смотрела на меня не калифорнийская блондинка-скейтерша, а молодая, амбициозная стажерка или помощница из какого-нибудь скучного офиса в Индианаполисе. Взгляд был холодным, поза — собранной. Я повертелась. Образ кричал: «Я законопослушна, предсказуема и имею на все разрешения». Идеально.
В дипломате лежали не только вещи, но и моё оружие. Поддельные документы были теперь не про «племянницу», а про сотрудницу. Я была Мелиссой Грей, младшим аналитиком по документационному обеспечению из частной подрядной организации «Гексагон Корп», прикомандированной на неопределенный срок к группе по инвентаризации ущерба и архивному спасению в секторе 4-Б (жилая зона). У меня была стопка бумаг: фейковое письмо от «начальства» на бланке (распечатано в той же фотомастерской), детальный, скучный план работ на первую неделю, и даже пропуск с чипом (сделанный гениальным знакомым-электронщиком за безумные деньги, которые я собрала, продав свой лучший скейт и коллекцию комиксов). Всё должно было выдержать беглый, но формальный осмотр.
Путь на попутках через половину страны — это отдельный, сюрреалистичный роман. Дальнобойщики с усталыми глазами, семьи, бегущие от своих проблем, странные типы, от которых пахло безумием и дешевым виски. Я спала урывками, в сидячем положении, крепко сжимая в кармане нож. Я говорила мало, слушала много. И везде, на любой заправке, в любой закусочной, если речь заходила о Среднем Западе, люди понижали голос, упоминая «тот проклятый город в Индиане». Ходили слухи о вспышках странной болезни, о военных, которые стреляют сначала и не задают вопросов, о том, что земля там «заражена». Каждая такая история вгоняла в меня новый стальной прут решимости.
Когда я, наконец, сошла с грузовика, доставившего меня в условный Брукхейвен, до Хоукинса оставалось около двадцати миль. Было раннее утро, пасмурно и холодно, не по-калифорнийски. Я шла уверенным, деловым шагом по центру дороги, катя за собой чемодан. Мои туфли отстукивали четкий ритм по асфальту. Сердце, конечно, колотилось как сумасшедшее, но лицо было маской спокойной, слегка усталой деловитости.
— Стой! Руки где вижу! — прогремел голос из будки.
Я остановилась, плавно положила руки на ручку чемодана, приняв открытую, неагрессивную позу.
Из будки вышла она. Женщина лет сорока в идеально отглаженной форме защитного цвета. Волосы, темные с проседью, были затянуты в тугой, без единой выбившейся пряди, пучок. Лицо — маска бесстрастия с тонкими, поджатыми губами и холодными, оценивающими глазами. Её взгляд, сканирующий, как луч радара, скользнул по моей фигуре, задержался на лице, на прическе, на одежде, на чемодане. Я видела, как в её взгляде мелькнуло что-то вроде... удовлетворения? Признания «своего»? Я выглядела так, как должна была выглядеть человек из системы.
— Вы находитесь на закрытой территории. Предъявите документы и обоснуйте свое присутствие, — её голос был ровным, безэмоциональным.
— Конечно, — мой собственный голос прозвучал чуть ниже, спокойнее, чем обычно. Я открыла дипломат, не суетясь, и достала прозрачную пластиковую папку с документами, а поверх неё — пропуск на шнурке. Протянула ей. — Мелисса Грей. «Гексагон Корп». Прикомандирована к группе инвентаризации на секторе 4-Б. Прибыла для начала работ по архивации и оценке.
Женщина взяла папку. Она просматривала бумаги медленно, внимательно. Её глаза задерживались на печатях, на подписях. Потом она взяла пропуск, поднесла к считывателю у себя в будке. Раздался короткий, одобрительный гудок. Она кивнула про себя. Потом её взгляд снова упал на меня.
— Гексагон. По контракту от двенадцатого числа, — констатировала она, сверяясь с клипбордом. — Вы прибыли на сутки позже графика.
— Проблемы с логистикой из Индианаполиса. Перекладные рейсы, — я пожала плечами, изобразив легкое раздражение, понятное любому клерку. — Будем наверстывать.
Она ещё раз, в последний раз, посмотрела на меня. Её холодные глаза встретились с моими. Я не отвела взгляда, но и не бросила вызов. Просто выдержала его, как выдерживают взгляд не очень приятного, но необходимого начальника.
— Пропуск действует до особого распоряжения или до отзыва вашей компании, — отчеканила Келлер. — Место временного размещения персонала — бывшая гостиница «Хоукинс Лодж» на Карвер-стрит, помечено желтой лентой. Понятно?
— Вполне, — кивнула я, принимая назад свои документы. — Спасибо за информацию.
— Проходите.
Шлагбаум поднялся. Я кивнула, чисто деловым, формальным кивком, и перешагнула линию, разделявшую обычный мир и зону отчуждения. Чемодан застучал колесами по новому асфальту. Я не оборачивалась. Каждый шаг вглубь этой тишины, каждый гулкий стук колес по пустой дороге закреплял мою легенду.
И только когда я оказалась за первым поворотом, скрывшим меня от глаз КПП, мое собранное, ледяное выражение лица дрогнуло. Я глотнула воздуха, пахнущего пылью и той странной химической сладостью. Я окинула взглядом открывшуюся панораму мертвого, изуродованного города. Трещины. Наросты. Гробовая тишина.
Здесь, в этом аду на земле, мне предстояло жить. Искать. И ждать момента, чтобы сбросить с себя этот строгий пиджак и тугой пучок, и стать собой — Мейв, которая приехала забрать свою подругу. Или найти правду о её конце.
——————————————————————
ставьте свои ⭐️