ЛЮБОВЬ, КОТОРАЯ РАЗОРВАЛА ТЬМУ

Выздоровление было долгим. Тело Милли восстанавливалось, но что-то внутри нее изменилось навсегда. Она стала тише, наблюдательнее. Ее сила, выкованная в горниле комы, теперь была не неуправляемым взрывом, а отточенным лезвием. Она могла чувствовать эмоции людей на расстоянии, находить слабые места в предметах, создавать невидимые щиты. Уилл был ее центром, ее точкой отсчета. С ним рядом ее сила была стабильной, контролируемой.

И в эту хрупкую экосистему их восстановившейся дружбы снова ворвался Томми Хэган. Теперь Милли была для него не просто «той странной новенькой». Она была «девчонкой, которая пережила кому после нападения маньяка», почти легендой. Его внимание льстило. Оно было знаком нормальности, которой ей так отчаянно хотелось.

Он подошел к ней у шкафчиков через неделю после ее возвращения в школу.
— Миллер. Рад, что ты на ногах. Слушай, в субботу в «Старкорт» идет новый «Кошмар на улице Вязов». Не хочешь составить компанию? Правда страшное, — он щелкнул карамелькой и улыбнулся той уверенной, белоснежной улыбкой, от которой у Милли когда-то подкашивались ноги.

Старая рана, детская влюбленность, дрогнула. Она сказала «да». Не потому, что сильно хотела. А потому, что боялась сказать «нет» и снова оказаться на обочине этой «нормальной» жизни.

Уилл увидел их вместе в коридоре. Томми что-то говорил, наклонясь к ней, а она смеялась, запрокинув голову. У Уилла похолодело внутри. Он развернулся и ушел, не дожидаясь конца урока.

Вечером она позвонила ему, полная возмущения:
— Представляешь, он опять! Опять «забыл» купить билеты! Говорит, «забил» с ребятами на парковке! Как он может быть таким ненадежным?
Уилл, сжимая трубку так, что пластик трещал, сквозь зубы прошипел:
— Он эгоистичный придурок, Милли. Ты этого не заслуживаешь.
— Но я... я думала, он изменился! — в ее голосе послышались всхлипы.
— Люди не меняются. Они просто показывают свое истинное лицо, когда перестают стараться.

Он бросил трубку, не попрощавшись. Потом час сидел, глядя в стену, сжимая в руке ее стеклышко до боли.

Свидание с Томми, конечно, оказалось провальным. Он весь фильм перешептывался с друзьями на задних рядах, а потом «забыл» довести ее до дома. Разрыв был болезненным и унизительным. И Милли, как раньше, прибежала к Уиллу.

Он открыл дверь, увидел ее заплаканное лицо и... не впустил сразу. Он стоял в дверном проеме, и в его глазах была не жалость, а усталая, накопленная боль.
— Опять?
— Уилл, пожалуйста...
— Сколько раз, Милли? Сколько раз я буду тем, кто вытирает слезы после таких, как он? Когда ты посмотришь по-настоящему? Не на них. А на... — он запнулся, сглотнув. — На того, кто всегда здесь.

Она смотрела на него, и что-то щелкнуло в ее мозгу. Но боль от разрыва, страх одиночества были сильнее.
— Ты мой друг! — выпалила она, и это прозвучало как обвинение. — Ты должен меня понимать!
— Я понимаю! — его голос впервые зазвучал громко, срываясь. — Я понимаю, что ты используешь меня как пластырь! А я... я устал быть пластырем, Милли! Я хочу быть чем-то большим! Или вообще ничем!

Он захлопнул дверь. Не навсегда. На неделю. Самая долгая неделя в их жизни. Потом она пришла снова, с красными глазами и без слов. И он, конечно, впустил. Потому что не мог иначе.

Но что-то сломалось. Доверие дало трещину. И в эту трещину стала просачиваться тьма. Не метафорическая.

Векна вернулся. Не физически. Он вернулся в кошмары Уилла. Сначала это были просто сны. Потом — навязчивые видения наяву. Голос, зовущий его. Обещающий силу. Обещающий, что с ней он больше никогда не будет вторым выбором. Что он сможет защитить ее по-настоящему. Не как друг. Как властелин.

Уилл сопротивлялся. Но в моменты слабости, ревности, отчаяния, он слушал. И метки на его руке, оставшиеся с детства, начинали ныть, а потом — светиться тусклым, багровым светом. Сила Векны, темная, инверсия силы Милли, проникала в него. Он начал чувствовать Изнанку как продолжение себя. Мог ощущать присутствие существ за закрытыми вратами. Мог, в приступе ярости, заставить предметы не двигаться, а... гнить, распадаться.

Он скрывал это ото всех. Особенно от Милли. Стыдился. Боялся. Но она чувствовала. Чувствовала холодное, чужеродное пятно в их теплой связи.
— Уилл, с тобой все в порядке? — спрашивала она, касаясь его руки. — Ты... ты как будто далеко.
— Все нормально, — отмахивался он. — Просто устал.

Однажды, после того как он увидел, как Милли целуется с новым парнем (студентом из колледжа, «интеллектуалом»), темная сила вырвалась наружу. Он был один в своей комнате. Чашка на столе, которую он держал в руках, не просто упала. Она растворилась, превратившись в черную, дурно пахнущую слизь, прожогшую дыру в столешнице. Уилл с ужасом смотрел на свою ладонь, от которой шел легкий дымок.

Он понял, что заражен. Что Векна выбрал его не случайно. Он был ключом. Самой уязвимой точкой Милли. И через него враг мог добраться до нее.

В ту же ночь он пришел к ней. Не с извинениями. С правдой. Он показал ей испорченный стол. Рассказал о голосе. О силе.
— Он хочет тебя через меня, — прошептал Уилл, не в силах смотреть ей в глаза. — Потому что знает, что для тебя я... что ты...

Милли не отпрянула. Не закричала. Она взяла его испуганное, горящее от стыда лицо в ладони.
— Тогда мы будем бороться вдвойне. Твоя сила и моя. Его тьма против нашего света. Но мы будем вместе. И мы придумаем, как обратить его же оружие против него самого.

Их план родился в ту ночь. Не план побега. План контрнаступления. Они стали изучать природу связи Векны с Уиллом. Привлекли друзей. Майк стал тактиком, Лукас — оружейником (он модифицировал пусковые установки для сетей и светошумовых гранат), Дастин — технарем, Эль — их связью и резервной силой. Стив, Робин, Нэнси, Джонатан — все стали частью машины сопротивления. Они тренировались. Милли учила Уилла контролировать его темный дар, направлять его, а не поддаваться. Он, в свою очередь, учил ее чувствовать тончайшие колебания в ткани реальности, предугадывать движения Векны.

Они были больше, чем друзья. Больше, чем союзники. Они были двумя половинками одного целого, закаленными в огне страданий и готовыми к последней битве. Но в сердце Уилла все еще жила тайная, болезненная надежда, что когда-нибудь, после победы, она увидит в нем не просто друга или солдата. А того единственного, кто любил ее «с самого начала и до самого конца».