ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ГОД ТИШИНЫ И БУРИ ВНУТРИ
Кома была другим миром. Не сном. Тюрьмой. Сначала был только хаос — обрывки боли, голосов, огней. Потом пришел Векна.
Он не являлся в своем истинном облике. Он становился ее страхами. Иногда это был голос Томми Хэгана, который шептал: «Ты никто. Скучная девчонка. Он тебя пожалел». Иногда — образ ее отца, уходящего навсегда. Но чаще всего — Уилл. Уилл, которого пытали демогоргоны. Уилл, который плакал, сидя у ее койки. Уилл, который поворачивался и уходил, потому что устал ждать.
— Ты слаба, — звучал голос Векны, вплетаясь в кошмары. — Твоя сила — это бегство. Бегство от одиночества. А я даю одиночеству форму. Я его хозяин.
Но Милли не сдавалась. Где-то в глубине, под слоями искусственного ужаса, тлела ее собственная, истинная сила. И она росла. Отчаяние было ее горнилом. Каждую ночь она отвоевывала у тьмы по пяди. Она училась чувствовать не страх, а тонкие нити, связывающие миры. И самую прочную, самую яркую нить — ту, что тянулась сквозь мрак к свечке сознания Уилла. Она цеплялась за эту нить, как утопающий за соломинку. И по ней, как по проводу, к ней шла его любовь, его боль, его мольбы.
Она училась. В аду своего разума она проходила ускоренный курс управления силой.
Реальный мир. Больница. Уилл стал тенью самого себя. Он приходил каждый день после школы. Садился на стул, брал ее холодную, безжизненную руку и начинал говорить. Он рассказывал ей о школе, о новых комиксах, о планах друзей. Читал ей вслух «Хоббита». Иногда просто молчал, положив голову на край кровати.
— Вернись, Милли, — шептал он в тишине палаты, когда никто не слышал. — Пожалуйста. Я не могу... я не могу без своего кристалла правды. Мир без тебя — это неправда.
Джойс видела его страдания. Видела, как он тает на глазах, как в его глазах поселилась та же пустота, что была после Изнанки.
— Сынок, ты должен жить, — говорила она, обнимая его.
— Я живу, мама. Жду.
Прошел год. Ровно триста шестьдесят пять дней. Врачи разводили руками. Друзья сначала приходили часто, потом реже — боль от вида ее неподвижного тела, от тихого отчаяния Уилла была невыносима. Остались только самые близкие. И Уилл.
Утро триста шестьдесят шестого дня. Уилл как обычно пришел после школы. Он сел, открыл книгу. И вдруг ее палец дрогнул у него в ладони.
Он замер, не веря. Дрогнул снова.
— Милли? — его голос сорвался на шепот.
Ее веки затрепались. Сначала слабо, потом сильнее. Они открылись. Глаза были мутными, невидящими, полными глубокой, чужой боли. Они медленно блуждали по потолку, потом остановились на нем.
В них что-то щелкнуло. Узнавание.
Он не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Просто смотрел, и слезы текли по его лицу беззвучными ручьями.
Первым пришел Майк, потом Джойс, Хоппер, все. Палата наполнилась цветами, смехом, слезами облегчения. Милли была слабой, истощенной, говорила с трудом, но она улыбалась. Держала всех за руки, особенно Уилла.
И когда праздник стих, и в палате остались только они вдвоем и Джойс, Милли тихо, но очень отчетливо произнесла:
— Он не умер. Мы только ранили его. Часть его осталась там. В Изнанке. Она... питалась мной. Моими страхами. И крепла. — Она перевела тяжелый взгляд с Джойс на Уилла. — Он вернется. Сильнее. Мы должны готовиться. Каждый день. Тренироваться. Иначе... иначе он поглотит все. Нас. Хокинс. Все.
По спине Уилла пробежали ледяные мурашки. В ее глазах, еще не до конца вернувшихся из кошмара, он увидел не детский страх, а холодную, железную решимость солдата, видевшего врага лицом к лицу.
— Что нам делать? — тихо спросил он.
— Все, что потребуется, — так же тихо ответила она. — И делать это вместе.