ЛЮБОВЬ, КОТОРАЯ РАЗОРВАЛА ТЬМУ

Больница пахла антисептиком и страхом. Уилл лежал на высокой койке, его плечо было туго забинтовано. Джойс, с красными от слез глазами, не отходила от него ни на шаг. Милли сидела на стуле в углу, сжимая в кулаке свое стеклышко. Она чувствовала пульсацию где-то в глубине черепа — отзвук той чудовищной силы. И еще она чувствовала вину, острую, как лезвие.

Дверь открылась, вошли Хоппер и несколько людей в костюмах, которых она не знала.
— Мисс Миллер, — обратился к ней Хоппер, его голос был усталым, но мягким. — Нам нужно поговорить.

В отдельной комнате ей задавали вопросы. Как она это сделала? Что почувствовала? Была ли связь с Уиллом? Милли отвечала честно, насколько могла. Говорила о силе, которая пришла после его исчезновения. О желании защитить. Доктор Оуэнс, человек с умными, проницательными глазами, внимательно слушал, делая пометки.

— Мы хотим помочь тебе, Милли, — сказал он. — Такая сила... это дар. Но и большая ответственность. И опасность. Нам нужно научить тебя контролировать это.

Ей предложили регулярные «сеансы» — по сути, тренировки под наблюдением. Она согласилась, но с одним условием: «Только если Уилл может быть рядом. И только если вы оставите нас в покое, когда все закончится».

Уилл выписался через неделю. Шрам на его плече останется навсегда — длинный, багровый, пересекающий лопатку. Физическая рана. Но была и другая, невидимая. Иногда он просыпался ночью с криком, хватая горло. Иногда замирал посреди фразы, уставившись в одну точку, словно видел что-то за гранью реальности. Милли, чуткая, как барометр, всегда была рядом. Она не говорила «все в порядке». Она просто брала его руку, вкладывала в его ладонь свое стеклышко и молча сидела, пока дрожь не проходила.

Их тренировки проходили в заброшенном ангаре на окраине, под присмотром Оуэнса и Хоппера. Уилл был ее якорем.
— Концентрируйся не на объекте, — говорил он ей, когда она пыталась поднять ржавую бочку. — Концентрируйся на связи. На нити между тобой и им. Как в игре, помнишь? Ты чувствовала своего персонажа, его силу.
— Это не игра, Уилл, — ворчала она, от напряжения на лбу выступал пот.
— Все — игра, — тихо отвечал он. — Просто правила жестче.

И она начинала чувствовать. Сначала — тепло в груди, потом — вибрацию, исходящую от предмета. И когда она находила ту самую «нить», бочка поднималась легко, будто невесомая. Уилл улыбался, и этот редкий свет в его глазах был для нее лучшей наградой.

Они сблизились еще больше. Теперь их связывали не только детская дружба и общие игры, но и тайна, опасность, общее бремя. Майк, Лукас и Дастин, конечно, знали о силе Милли. Они относились к этому с благоговейным ужасом и гордостью. «Наша волшебница стала настоящей», — сказал как-то Дастин.

Зима 1984. Снежный Бал. Школа преобразилась. Гирлянды, музыка, запах горячего шоколада и дешевого парфюма. Милли надела единственное нарядное платье — голубое, с кружевным воротничком, которое мама перешила из своего старого. Она вертелась перед зеркалом, нервничая. Не из-за бала. Из-за Томми Хэгана. Красивого, самоуверенного Томми из старшей школы, который пару дней назад улыбнулся ей в коридоре и сказал: «Неплохо выглядишь, Миллер».

Уилл пришел за ней. Он был в новом, немного мешковатом пиджаке и с неловко завязанным галстуком. Увидев ее, он замер на пороге.
— Ты... красивая, — выдавил он, и уши его покраснели.

На балу было шумно и весело. Уилл стоял в стороне, наблюдая, как кружатся пары. Милли увидела Томми. Он стоял с друзьями, громко смеялся, ловил на себе восхищенные взгляды. Ее сердце екнуло. Детская, давняя влюбленность, подпитанная его вниманием, вспыхнула с новой силой.

И тут Уилл подошел к ней. Его пальцы нервно теребили край пиджака.
— Милли... не хочешь... я mean... потанцевать? — он проглотил комок, глядя куда-то мимо ее плеча.

Она улыбнулась, чувствуя прилив нежности к этому неуклюжему, верному другу. Ей было жаль его, и она хотела спасти его от одиночества на этом балу.
— Конечно, Уилл.

Они вышли на паркет. Музыка была медленной. Уилл осторожно положил руку ей на талию, она — на его плечо. Они были близко. Он пах мылом и чем-то своим, знакомым — запахом красок и домашнего печенья.

— Смотри-ка, Байерс расчехлился! — донесся через зал голос Лукаса. Он танцевал с Макс и широко ухмылялся. — А говорили, просто лучшие друзья!

— Да заткнись ты! — крикнула ему в ответ Милли, но ее щеки залились краской от досады. Она поймала взгляд Томми. Он смотрел на них с насмешливым интересом, потом отвернулся, что-то сказав своему приятелю. Ее сердце сжалось от острой, колющей обиды. Не на Лукаса. На Томми. На саму себя. И на Уилла, за то, что он заставил ее выглядеть так... по-детски.

Уилл же, напротив, казался на седьмом небе. Он даже прижал ее чуть ближе, и в его глазах светилась такая чистая, безоговорочная радость, что у Милли снова стало стыдно за свои мысли.

На следующий день, встретившись у него дома, она не выдержала и выпалила:
— Уилл, представляешь? Томми Хэган вчера подошел после бала! Сказал, я хорошо танцевала, и пригласил на свидание! В кино!

Уилл, который только что с энтузиазмом показывал ей эскиз нового подземелья, замер. Весь свет из его глаз угас, будто кто-то щелкнул выключателем.
— Томми Хэган? — его голос стал плоским, без интонаций. — Но он же... он...
— Он потрясающий! — перебила Милли, не замечая перемены. — И такой взрослый! Я, конечно, согласилась!

Уилл молча кивнул, отвернулся к своему рисунку и начал что-то яростно штриховать карандашом, так что бумага порвалась.
— Уилл?
— Мне надо... помочь маме с покупками, — пробормотал он, не глядя на нее. — Увидимся завтра в школе.

Он не пришел в школу на следующий день. Джойс сказала по телефону, что он плохо себя чувствует. Милли почувствовала укол тревоги, но эйфория от внимания Томми была сильнее.

Новая тень. Покой в Хокинсе снова оказался миражем. Начались странные, жестокие убийства. Не как раньше — не просто пропажи. Это были ритуальные, пугающие своей точностью преступления. Оуэнс и Хоппер были на взводе. Милли, с ее обостренной интуицией, чувствовала в воздухе знакомый, тошнотворный привкус — привкус Изнанки, но измененный, более изощренный.

Она стала собирать вырезки из газет, строить карты, сопоставлять факты. Уилл, замкнувшийся после истории с Томми, сначала отмахивался, но потом и его затянуло.
— Смотри, — она разложила перед ним на столе в своей комнате карту Хокинса, испещренную пометками. — Все убийства — на линиях, которые совпадают со старыми энергетическими сетями лаборатории. И интервалы... они не случайны. Это паттерн.
— Как в игре, — мрачно сказал Уилл, вглядываясь в карту. — Он расставляет фигуры на доске.

«Он» оказался умнее и страшнее демогоргонов. Они назвали его Векна. Охотник. Паук, плетущий паутину из страха.

Первая стычка произошла на заброшенной лесопилке, куда они набрели, следуя за слабым, но невыносимым для Уилла «сигналом». Было темно, пахло гнилой древесиной и озоном.

Он материализовался из тени, и это было не похоже ни на что прежде. Высокий, сгорбленный силуэт, больше похожий на изможденного человека, но пугающий своей неестественностью. Воздух стал ледяным.

— Маленькие игрушки... — проскрипел голос прямо у них в головах, заставляя содрогнуться. — Вы пришли поиграть?

Милли инстинктивно встала перед Уиллом, руки уже светились знакомым белесым свечением. Уилл, побледнев, но не отступая, указал пальцем: «Справа, за балкой!».

Они действовали как единый механизм. Милли била сокрушительными разрядами туда, куда указывал Уилл, чья связь с Изнанкой делала его идеальным радаром. Векна уворачивался с пугающей легкостью, его смех звучал в их сознании.

— Сильная, — прошипел он, обращаясь к Милли. — Но твоя сила пахнет страхом. Страхом потерять его. Это сладостно.

Внезапно он исчез. И появился прямо за спиной Уилла. Тень сгустилась в острый, как бритва, шип.
— НЕТ! — крикнула Милли, но было поздно.

Шип с силой пронзил ее бок, войдя чуть ниже ребер.

Боль. Ослепительная, белая, выжигающая все мысли. Милли не закричала. Воздух с силой вышел из ее легких. Она увидела искаженное ужасом лицо Уилла, почувствовала, как колени подкашиваются, и мир поплыл.

— МИЛЛИ!

Она упала. Холодный, сырой бетон под щекой. Гул в ушах. Уилл был рядом, его руки прижимали что-то теплое и липкое к ее животу.
— Нет, нет, нет, нет... Держись, слышишь? Смотри на меня! — его голос был надтреснутым, полным слез. — Терпи! Еще чуть-чуть! Майк! На помощь! ЕЩЕ ЧУТЬ-ЧУТЬ ДО БОЛЬНИЦЫ!

Она сфокусировалась на его глазах. В них был такой ужас, такая боль, что ей стало жаль его, а не себя. Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь гримаса.
— Я... смогла? Мы... — каждое слово давалось с невероятным трудом, отнимая последние силы.
— Да! — он солгал, и слезы капали с его подбородка ей на лицо. — Да, смогла, молодец! Мы его прогнали! Теперь просто дыши, пожалуйста, дыши...

Темнота накатывала мягкими, вязкими волнами. Последнее, что она увидела, — его глаза, полные мольбы. Последнее, что почувствовала, — его пальцы, вцепившиеся в ее руку.

Тьма поглотила ее.