XXXVI
Тишина в спальне длилась несколько минут, наполненная лишь их дыханием и далеким криком горной птицы за окном. Рита лежала, уставившись в деревянную стену, чувствуя тепло его тела за своей спиной. Каждый нерв был натянут, ожидая его движения, его прикосновения, которое, она знала, последует. Оно всегда следовало.
И оно последовало.
Она почувствовала, как матрас слегка прогнулся. Он двигался медленно, осторожно, словно боясь спугнуть дикое животное. Затем — легкое, почти невесомое прикосновение к ее волосам. Его пальцы, шершавые и теплые, коснулись одной пряди, лежавшей на подушке.
Рефлекс сработал мгновенно. Она резко дернула головой, отстраняясь.
— Не надо.
Его рука замерла в воздухе, затем медленно опустилась.
— Прости.
В его голосе не было ни раздражения, ни вызова. Было... принятие. Как будто он ожидал этого и не обижался.
Они снова лежали в тишине. Но на этот раз она была иной. Не враждебной, а... неловкой. Наполненной невысказанными словами и смутными чувствами, которые Рита отказывалась признавать.
Он нарушил молчание первым, но не словом, а действием. Он осторожно, явно преодолевая боль, повернулся на бок, чтобы лежать к ней лицом. Она чувствовала его взгляд на своей спине, тяжелый и задумчивый.
— Больно? — спросил он тихо.
Она не ответила. Не потому, что не хотела, а потому что не знала, что ответить. Да, все тело ныло, мышцы горели, в висках стучало. Но эта физическая боль была ничтожна по сравнению с хаосом внутри.
— Мне «Призрак» принес обезболивающее, — продолжил он, не настаивая на ответе. — И тебе оставил, на тумбочке. Сильное. Должно помочь.
Она молча кивнула, все еще не поворачиваясь.
— Рита... — он произнес ее имя не как вызов, а как констатацию факта. Как будто пробуя его на вкус после долгой разлуки. — Мы должны поговорить. О Лоренце.
Это заставило ее повернуться. Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела. Она оказалась снова лицом к лицу с ним. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь ставни, он выглядел еще более изможденным. Тень щетины на щеках, глубокие морщины у глаз. Но в его взгляде была прежняя, стальная решимость.
— Что говорить? — ее голос был хриплым. — Ты видел его. Ты слышал.
— Я видел сумасшедшего ученого в его лаборатории. Но я не слышал всего. Что он тебе сказал? Каждый момент, каждое слово важно.
И она рассказала. Медленно, с паузами, подбирая слова. О том, как Лоренц называл ее «Корс». О его теории «новой формы жизни». О его интересе к ее «неэффективной» привязанности к Эвелине. О том, как он видел в «Гелиосе» Тилова ключ к прямому вмешательству в нейронные структуры.
Аршавин слушал, не перебивая. Его лицо было серьезным, лишь иногда в глазах вспыхивали огоньки ярости, когда она цитировала самые жестокие или циничные высказывания Лоренца.
— Он не просто хочет тебя убить, — тихо произнес Аршавин, когда она закончила. — Он хочет... доказать свою правоту. Сравнить тебя с «улучшенной» версией. С тем, во что он превратит других, используя технологии Титова. Ты для него — эталон. Золотой стандарт выживаемости.
— Я знаю, — прошептала Рита. — И он прав в одном. Я... продукт. Продукт его экспериментов, детдома, всей этой грязи. Иногда мне кажется, что ничего другого во мне и нет.
— Это ложь, — резко сказал Аршавин. — И ты это знаешь. Продукт не способен на... на то, что сделала ты. Пойти против своего создателя. Создать свою жизнь. Защищать других.
— Я защищала Эву, потому что это была... привычка. Остаток Алисы Веры, которая хотела нравиться, — она попыталась спрятаться за цинизм Лоренца.
— А меня? — его вопрос прозвучал тихо, но он повис в воздухе, как вызов. — Ты прикрывала меня вчера. Снайперским огнем. Ты могла просто уйти. Оставить нас там. Но ты этого не сделала. Это тоже привычка? Остаток Катерины Вос, которая выполняет контракт?
Она не нашлась что ответить. Он поймал ее на противоречии. На том самом «неэффективном» поведении, которое так интересовало Лоренца.
— Заткнись, — буркнула она, отворачиваясь обратно к стене.
Он не стал настаивать. Она слышала, как он с трудом приподнимается, сдерживая стон. Потом шаги. Он вышел из комнаты.
Она осталась одна. Его слова эхом отдавались в ее голове. «Продукт не способен...» А на что она была способна? Ненавидеть? Да. Убивать? Безусловно. Но что еще? Что-то заставляло ее возвращаться к Эвелине снова и снова. Что-то заставило ее вчера стрелять, чтобы прикрыть его отход. Что-то заставило ее только что натянуть на него одеяло.
Это «что-то» пугало ее больше, чем Лоренц. Потому что оно было неподконтрольным. Нелогичным. Опасным.
Через некоторое время он вернулся. Он принес два подноса с едой — простой, но питательной. Кашу, тосты, яйца. Он поставил один поднос на ее тумбочку, другой — на свою, и снова улегся в постель, на почтительном расстоянии.
— Ешь, — сказал он просто. — Тебе нужны силы.
Она не двигалась.
— Я не голодна.
— Вранье, — он использовал ее же слово против нее. — Твой организм борется с токсином и восстанавливает мышцы. Ему нужны ресурсы. Ешь. Это приказ.
— Ты мне не начальник.
— Тогда просьба. От союзника.
Она медленно повернулась и села, опершись спиной о изголовье. Ее тело протестовало против каждого движения. Она взяла поднос. Еда была простой, но пахла... нормально. По-человечески. Она начала есть медленно, почти механически.
Он ел рядом, тоже молча. Они были похожи на двух неловких подростков в летнем лагере, не знающих, о чем говорить.
Когда она закончила, он взял ее пустой поднос и поставил вместе со своим на пол.
— «Призрак» доложил. Титовы в безопасности. В другом месте. Эвелина... она помогла. Координировала отход. Она... оказалась крепче, чем можно было предположить.
Рита кивнула, глядя в окно. Она была рада это слышать. Искренне рада. И это снова было тем самым «неэффективным» чувством.
— Мы не можем оставаться здесь долго, — сказал Аршавин, возвращаясь к деловой части. — Лоренц будет искать. У него ресурсы. Нужно вырабатывать новый план.
— Какой план? — спросила она, глядя на свои руки. — Он всегда на шаг впереди. Он знает меня лучше, чем я сама.
— Он знает ту тебя, что была в «Омеге». Он не знает ту, что стала сейчас. Ту, что способна на... на непредсказуемые поступки, — в его голосе снова прозвучала та самая, опасная почти-нежность.
Она посмотрела на него.
— А ты знаешь?
Он встретился с ее взглядом.
— Я пытаюсь. Всю жизнь пытаюсь.
Он снова протянул руку. На этот раз не к ее волосам, а к ее руке, лежавшей на одеяле. Медленно, давая ей время отстраниться.
Она не отстранилась. Она смотрела на его приближающиеся пальцы, и внутри нее все сжималось в тугой комок. Инстинкт кричал: «ОТОЙДИ! ОПАСНОСТЬ!». Но что-то другое, тихое и упрямое, заставляло ее оставаться на месте.
Его пальцы коснулись ее костяшек. Легко, почти робко. Ее кожа под его прикосновением словно загорелась. Это было не больно. Это было... странно. Незнакомо.
Она не отдернула руку. Она позволила ему лежать там. Его большой палец медленно, почти неуверенно, провел по ее сухожилиям. Это был не жест собственника. Это был жест... исследования. Признания.
— Видишь? — тихо сказал он. — Ты не оттолкнула.
— Еще не вечер, — выдохнула она, но не убрала руку.
Он позволил себе легкую, едва заметную улыбку.
— Прогресс.
Они сидели так несколько минут, в тишине, его пальцы лежали на ее руке. Это было самое долгое и самое мирное физическое взаимодействие между ними за все время их знакомства. Не борьба, не попытка захвата, а просто... контакт.
Потом он осторожно убрал руку, словно боясь разрушить хрупкое перемирие.
— Отдыхай. Я буду рядом. На диване.
Он поднялся, взял с пола подносы и вышел из комнаты, оставив ее одну с гудящими нервами и хаосом в душе.
Рита осталась сидеть, глядя на то место на своей руке, которого он только что касался. Кожа все еще горела. Она сжала кулак, пытаясь стереть это ощущение, но оно не уходило.
Она ненавидела его. Ненавидела за его одержимость, за его вторжение в ее жизнь, за всю ту боль, что он причинил. Но в этой ненависти появилась новая, тревожная нота. Что-то похожее на... привыкание. На смирение с его присутствием как с неизбежным фактом, как с погодой.
Он был ее штормом. И она, похоже, училась жить под его дождем и ветром. И самое страшное было в том, что в этом шторме она иногда начала чувствовать себя... не одинокой.
Она медленно легла, повернувшись к тому месту, где он только что лежал. Подушка все еще хранила вмятину от его головы и слабый, едва уловимый запах его кожи — смесь крови, пота и дорогого мыла. Запах врага. Запах человека, который только что спас ей жизнь. Запах того, чье прикосновение она, к своему ужасу, не смогла отвергнуть.
Она закрыла глаза. Война с Лоренцем была лишь одной из битв. Другая война, более тихая и куда более опасная, только что вступила в новую фазу. Война за ее собственную душу. И ее самый упорный противник только что пересек линию фронта, даже не сделав ни одного выстрела.