XXXVII
Прошло три дня. Три дня странного, выморочного существования в шале, затерянном в горах. Время текло медленно, тягуче, измеряемое сменой света за окном и редкими, деловыми визитами «Призрака».
Рита постепенно возвращала контроль над своим телом. Слабость отступала, сменяясь глухой, ноющей болью в мышцах, будто после изнурительной тренировки. Она заставляла себя делать простые упражнения на растяжку прямо в комнате, преодолевая головокружение и протест каждой клетки. Движение было ее единственным знакомым языком, способом вернуть себе хоть крупицу власти над ситуацией.
Аршавин тоже восстанавливался. Его выносливый организм справлялся с последствиями ранения и потери крови быстрее, чем у обычного человека. На второй день он отказался от обезболивающего, и лишь напряженный вид и осторожные движения выдавали испытываемый дискомфорт. Он почти не выходил из смежной комнаты, которая служила ему кабинетом, постоянно находясь на связи с «Призраком» и своей сетью информаторов.
Их взаимодействие было сдержанным, почти протокольным. Он приносил ей еду, она ела. Он сообщал сухие сводки о ситуации вовне — Титовы в безопасности, Лоренц не обнаружен, «Гелиос» временно заморожен. Она кивала, принимая к сведению. Они говорили только о деле, о тактике, о следующем шаге. Все личное, все, что произошло в той постели утром после боя, было тщательно обойдено молчаливым соглашением.
Но напряжение никуда не делось. Оно витало в воздухе, густое и невысказанное. Оно чувствовалось в том, как их взгляды случайно встречались через стол, и тут же отводились. В том, как он на секунду задерживал руку, передавая ей чашку чая. В том, как она, поворачиваясь, невольно отмечала, как свет из окна ложится на его профиль, подчеркивая усталую решимость.
Это было затишье. Передышка, которую оба использовали не для отдыха, а для перегруппировки сил и оценки нового ландшафта их отношений. Старые правила больше не работали. Рита не могла просто убить его — он спас ей жизнь, и она, вопреки всей своей природе, чувствовала тяжесть этого долга. Аршавин не мог действовать прежними методами — грубая сила и давление приводили лишь к усилению ее сопротивления. Они зашли в тупик, и выход из него был виден только один — через хрупкий, невероятный компромисс.
На четвертый день Рита, наконец, почувствовала себя достаточно сильной, чтобы выйти из комнаты. Она надела простые штаны и свитер, найденные в шкафу — чьи-то, явно не ее размера, но чистые и теплые. Она вышла в гостиную.
Аршавин сидел у камина, в котором потрескивали дрова. Он не работал, а просто смотрел на огонь, его лицо было задумчивым и уставшим. На столе рядом стоял ноутбук, но он был закрыт.
Услышав ее шаги, он повернул голову. Небольшая пауза.
— Ожила, — констатировал он. В его голосе не было насмешки, лишь легкое, почти невидимое облегчение.
— Пока не развалилась на части, — парировала она, подходя к противоположному креслу. Она села, смотря на огонь, избегая его взгляда.
— «Призрак» доложил. Лоренц как сквозь землю провалился. Ни следов, ни слухов. Словно его и не было.
— Он умеет ждать, — сказала Рита. — Он всегда умел ждать. Для него время — не более чем переменная в уравнении.
— А для тебя? — спросил он, глядя на нее поверх огня.
Вопрос застал ее врасплох. Она пожала плечами.
— Время — это расстояние. Между одним выстрелом и другим. Между жизнью и смертью.
— Поэтично, — он усмехнулся. — И печально.
— Это просто факт.
Они снова замолчали. Треск поленьев был единственным звуком, нарушающим тишину. За окном начинало темнеть, алый закат догорал на заснеженных пиках.
— Что будем делать? — наконец спросила Рита. Она ненавидела эту неопределенность.
— Ждать, — ответил он. — Собирать информацию. Искать уязвимости. У Лоренца должна быть ахиллесова пята. Никто не бывает полностью неуязвим.
— Его ахиллесова пята — его одержимость, — тихо сказала Рита. — Он хочет завершить свой эксперимент. Доказать свою правоту. И для этого ему нужен я. Живая и... функциональная.
— Значит, мы используем это, — голос Аршавина стал жестким, деловым. — Мы создадим для него идеальную ловушку. Приманку, от которой он не сможет отказаться.
— Меня, — поняла Рита.
Он кивнул, его глаза сузились.
— Но на наших условиях. В подготовленном месте. С нашими правилами.
Она смотрела на огонь, обдумывая его слова. Это был риск. Безумный риск. Снова отдать себя в руки Лоренца, даже с страховкой. Но другого пути не было. Бесконечно прятаться они не могли. Рано или поздно он нашел бы их. Лучше выбрать время и место самим.
— Хорошо, — сказала она. — Но план разрабатываю я.
Уголок его губ дрогнул.
— Конечно. Ты специалист.
Она подняла на него взгляд.
— И никаких скрытых схем, Аршавин. Полная прозрачность. Один неверный шаг с твоей стороны — и я ухожу. Навсегда.
Он встретился с ее взглядом. В его глазах не было ни гнева, ни вызова. Было понимание.
— Договорились.
Он поднялся, подошел к небольшому бару в углу комнаты и налил два бокала виски. Он принес один ей. Она взяла бокал, их пальцы снова ненадолго соприкоснулись. На этот раз она не отдернула руку. Легкая искра пробежала по коже, но уже не такая пугающая, как раньше. Привычка. Опасно.
Он вернулся на свое место, и они сидели, молча потягивая виски, глядя на огонь. За окном окончательно стемнело. В гостиной было тепло и почти... уютно. Это ощущение было таким чуждым, таким неправильным в их ситуации, что Рита почувствовала легкое головокружение.
— Расскажи мне о нем, — неожиданно для себя сказала она. — О Лоренце. Что ты о нем знаешь? Все, что не в досье.
Аршавин откинулся на спинку кресла, его лицо озарилось отблесками пламени.
— Он был гением. Настоящим. Не таким, как Вершинский — талантливым исполнителем. Лоренц мыслил категориями, недоступными большинству. Он мог видеть закономерности там, где другие видели хаос. В молодости... он был почти романтиком. Верил, что наука может избавить человечество от страданий. Устранить боль, страх, агрессию.
— Что же случилось? — спросила Рита.
— Жизнь, — коротко сказал Аршавин. — Он столкнулся с системой. С бюрократией, с жадностью, с тупостью. Его проекты закрывали, исследования признавали неэтичными. Он видел, как мир погрязает в тех самых пороках, от которых он хотел его избавить. И его романтизм превратился в цинизм. Он решил, что человечество не нужно исправлять. Его нужно... перезагрузить. Создать новый вид. Начав с таких, как ты. С тех, в ком «лишнее» уже было удалено жизнью. Ему нужен был чистый холст.
Рита слушала, и кусочки пазла вставали на свои места. Лоренц не был просто безумцем. Он был... разочарованным пророком. И это делало его еще более опасным.
— Он считает меня своим наследием, — прошептала она. — Живым доказательством своей правоты.
— Да. И именно поэтому он не остановится. Пока ты жива и свободна, ты — опровержение его теории о тотальном контроле. Ты — аномалия. А аномалии либо уничтожают, либо... исправляют.
Они снова замолчали. Виски согревало горло, огонь отбрасывал на стены пляшущие тени. Рита чувствовала странную, почти сюрреалистическую близость с этим человеком. Они сидели у камина, как старые знакомые, обсуждая того, кто хотел превратить ее в лабораторный экспонат, а его — в помеху, которую нужно устранить.
— Спасибо, — вдруг сказала она, все еще глядя в огонь.
Он насторожился.
— За что?
— За то, что вынес меня оттуда. И за... — она сделала паузу, подбирая слова, — за то, что не дал ему меня забрать. Даже если твои мотивы были... сложными.
Он не ответил сразу. Потом тихо сказал:
— Иногда самые сложные мотивы — самые простые.
Она посмотрела на него. В полумраке его лицо было похоже на маску из света и теней.
— А какие у тебя мотивы, Аршавин? Чего ты хочешь? По-настоящему.
Он долго смотрел на нее, и в его глазах бушевала целая буря — одержимость, усталость, ответственность, и что-то еще, что она не могла определить.
— Я уже говорил тебе. Не позволить ему стереть тебя. Потому что тогда...
— Тогда что? — она не отпускала.
— Тогда я останусь один, — тихо, почти неслышно произнес он. — В мире, где нет ничего, что заставляло бы меня чувствовать себя... живым.
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и откровенные. Это было не признание в любви. Это было нечто более глубокое и пугающее. Признание в том, что ее существование, ее борьба, ее сама суть стали для него точкой отсчета. Мерилом его собственной реальности.
Рита не нашлась что ответить. Что можно сказать на такое? Она отпила последний глоток виски, поставила бокал и поднялась.
— Мне нужно спать.
Он кивнул, не пытаясь ее удержать.
— Спокойной ночи, Рита.
Она пошла к своей комнате, чувствуя его взгляд на своей спине. Дверь закрылась за ней, но ощущение его присутствия не исчезло. Оно было повсюду в этом доме. В треске огня, в запахе дерева и кожи, в тишине, которая была теперь наполнена смыслом.
Она легла в постель и уставилась в потолок. Он был прав. Они были в ловушке. Но не только физической. Они были в ловушке друг друга. И с каждым днем, с каждым тихим разговором у камина, стены этой ловушки становились все прочнее, а желание вырваться — все призрачнее.
Потому что побег означал бы не просто бегство от него. Это означало бы бегство от той части себя, что начала просыпаться в его присутствии. От сложной, опасной и мучительной правды о том, что даже в аду, который он ей устроил, она нашла что-то, отдаленно напоминающее... дом.