В стенах смертельной любви

— Так, — я решительно распахнула кладовую. — Мука, сахар, какао... Адель, посмотри в холодильнике масло и яйца. Если Артём хранит там только патроны и тушёнку, я его съем вместо печенья.

Адель фыркнула, ныряя в недра старого «ЗиЛа».
— Патронов нет, но есть пакет молока и что-то, напоминающее сливочное масло. Кажется, нам везёт.

Мы принялись за дело. Это было странное зрелище: две девушки, за которыми охотятся опасные люди, с азартом алхимиков смешивали ингредиенты в треснувшей керамической миске. Адель действовала с хирургической точностью — она отмеряла сахар так сосредоточенно, будто закладывала взрывчатку.

— Расслабься, — засмеялась я, присыпая её нос мукой. — Это печенье, оно не взорвётся, если ты положишь на три грамма больше.

Она замерла, коснулась пальцем белого пятнышка на носу и вдруг хитро прищурилась. Секунда — и на моей щеке красовался след от её испачканной в тесте ладони.

— Война так война, — провозгласила она.

В этот момент дверь скрипнула. На пороге стоял Артём. Его куртка была влажной от вечерней росы, на плече висел ремень автомата, а лицо выражало крайнюю степень недоумения. Он обвёл взглядом кухню: муку на столе, нас — перепачканных и смеющихся, и противень, который я как раз пыталась застелить пергаментом.

— Я проверял периметр на случай прорыва профессиональных наёмников, — медленно произнёс он, снимая оружие. — А здесь, оказывается, кондитерский цех.

— Мы навёрстываем упущенное, Артём, — я гордо подняла венчик. — Будешь печенье?

Он подошёл ближе, скептически заглянул в миску, а потом молча стянул перчатки.
— Масла мало, — констатировал он. — И духовку надо разогреть заранее, иначе они растекутся в один большой блин.

Мы с Адель переглянулись.
— Откуда такие познания? — подняла бровь она.

Артём замялся, его уши чуть покраснели.
— В учебке... был один парень. Он до армии работал в пекарне. Доставал всех своими рецептами, — он кашлянул и потянулся к полке, доставая банку с корицей, которую мы не заметили. — Добавьте это. Будет пахнуть домом.

Следующий час прошёл в какой-то удивительной, почти нереальной дымке. Мы втроём лепили шарики из теста. Артём, со своими огромными ладонями, делал их идеально ровными, Адель — крошечными, а мои выходили кривыми, но я украшала их кусочками шоколада, найденными в заначке.

Когда первая партия отправилась в духовку, по дому поплыл аромат — густой, сладкий, уютный. Он совершенно не вязался с оружием у двери и камерами наблюдения на деревьях.

— Знаешь, — тихо сказала Адель, сидя на полу и привалившись спиной к тёплой стенке плиты. — Я никогда не думала, что на вкус «нормальная жизнь» — это шоколад и корица.

— И мука в волосах, — добавила я, убирая белую прядь с её лба.

Артём сидел напротив на табурете, чистя нож. Он выглядел менее напряжённым, чем обычно.
— Завтра поищу в гараже старые рейки, — вдруг сказал он, не глядя на нас. — Сделаем твоего змея. Только хвост нужен длинный, чтобы ветер не перевернул.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее отношения к духовке. Мы всё ещё были в опасности. Мы всё ещё не знали, что принесёт завтрашний день. Но прямо сейчас, в этом затерянном лесу, у нас было наше украденное детство — горячее, рассыпчатое и одно на троих.

— Чай готов! — объявила я, доставая кружки. — Адель, доставай первую партию. Только осторожно, не обожгись.

— Я справлюсь, — уверенно ответила она, и в её глазах, впервые на моей памяти, не было настороженности — только мягкий свет догорающего за окном заката.