В стенах смертельной любви

Мы с Адель сидели на крыльце — солнце уже клонилось к закату, окрашивая лес в золотистые тона. Артём ушёл проверять камеры по периметру, оставив нас одних.

— Знаешь, — тихо начала Адель, — я никогда никому не рассказывала о своём детстве. Даже тем, кому вроде бы доверяла.

Я повернулась к ней:
— Расскажи мне.

Она вздохнула, сжала пальцами край свитера:
— Мои родители погибли, когда мне было семь. Автокатастрофа. Меня отдали в детдом. Там было… непросто. Чтобы выжить, приходилось учиться драться, хитрить, не доверять никому. В 14 лет я сбежала. Несколько месяцев жила на улице — воровала еду, пряталась от полиции и от тех, кто охотился на таких, как я. Потом меня нашёл один человек… и предложил «работу». Так всё и закрутилось.

У меня перехватило дыхание. Я молча взяла её за руку.

— Прости, — прошептала я. — Я даже не представляла…

— А ты? — Адель посмотрела мне в глаза. — У тебя‑то, наверное, было нормальное детство? Семья, праздники, подарки на день рождения…

Я невесело усмехнулась:
— Если бы. Мои родители… они были заняты собой. Папа — успешный бизнесмен, мама — светская львица. Я росла с нянями и репетиторами. На дни рождения приезжали аниматоры, дарили дорогие игрушки, но никто не спрашивал, чего я хочу на самом деле. В школе я была «той самой дочкой богатых родителей» — со мной дружили из‑за связей, а не из‑за меня самой. Поэтому, когда я увидела тебя той ночью в баре — израненную, но не сломленную, — я вдруг поняла: вот человек, который настоящий. И я захотела быть рядом.

Адель молча слушала, а потом неожиданно обняла меня.

— Спасибо, что рассказала, — шепнула она. — Я и не думала, что за твоей улыбкой скрывается такая боль.

— Мы, похоже, обе научились хорошо её прятать, — улыбнулась я сквозь слёзы.

— Да… — Адель отстранилась, вытерла глаза. — Но теперь — всё по‑другому. Мы больше не одни.

— Точно, — я шмыгнула носом и рассмеялась. — Теперь у нас есть друг друга. И ещё Артём, который ворчит, но всё равно нас защищает.

— Он хороший, — кивнула Адель. — Строгий, но… надёжный. Как старший брат, которого у меня никогда не было.

— А у меня был, — сказала я. — Но только сейчас я поняла, что он — настоящий брат. Тот, кто готов рискнуть всем ради семьи.

Мы помолчали, глядя на закат.

— Слушай, — вдруг оживилась я, — а давай сделаем что‑то такое… совсем обычное? Что нормальные люди делают в детстве, а мы пропустили?

— Например? — Адель приподняла бровь.

— Ну… — я задумалась. — Запустим воздушного змея! У Артёма в гараже точно найдётся старый каркас. Или испечём печенье — я помню рецепт маминого шоколадного, хотя сама никогда его не готовила. Или просто попрыгаем на батуте, если тут такой есть!

Адель рассмеялась — впервые за всё время так открыто, звонко, по‑детски:
— Печенье — это здорово. И змей. И батут. Всё сразу!

— Договорились, — я хлопнула ладонью по колену. — Начинаем наверстывать упущенное.