Товар под названием «идеал»

Примерка закончилась в тот странный час, когда день ещё не решился стать вечером, а солнце, огромное и ленивое, зависло на границе неба, заливая всё тёплым, густым светом, похожим на расплавленный мёд.

Джисону нужно было срочно уезжать — в агентстве его уже ждал какой-то неотложный, важный вопрос, и время, по его безупречному, жёсткому расписанию, истекало. Но даже спешка не смогла разрушить ту лёгкость, что витала между ним и Минхо в последние минуты.

Хёнджин наблюдал.

Он видел, как Минхо — обычно сжатый, как стальная пружина, — позволил себе откинуться на спинку стула и просто слушать очередную язвительную, но беззлобную шутку Джисона. Видел, как Хан — мировая звезда, для которой каждый жест обычно часть шоу, — здесь просто потирал мочку уха и спорил о крое рукава так, будто это было самым обычным делом на свете. Они говорили не как дизайнер и амбассадор. Они говорили как два человека. С взаимным уважением, с пониманием, которое не нужно доказывать ни гиперопекой, ни подавлением.

И в этой картине было что-то настолько простое и настолько невозможное для него, что Хёнджин почувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается.

Он узнавал в них отражение — не точное, а то, идеализированное, которое могло бы быть у него с Феликсом. Версию, где не было тяжёлого груза «я знаю, как лучше». Где омега не был «сокровищем», которое нужно прятать от мира в железной шкатулке своих объятий. Где можно было просто быть. Дурачиться. Подкалывать. Спорить на равных.

Зависть пришла не сразу. Сначала это была просто грусть — тихая, знакомая, как старая рана. Потом — острое, колючее понимание: он сам это упустил. Променял возможность такой простой близости на что-то удушающее и собственническое. И теперь, глядя на их слаженный, взрослый дуэт, он ощущал пустоту там, где когда-то пахло тёплым чаем, пылью с учебников и беззаботным смехом.

—Кхм… Хван Хёнджин.

Голос Чанбина, чёткий и деловой, врезался в его мысли, как лезвие. Хёнджин обернулся. Ассистент стоял с планшетом, прижатым к груди, словно щитом. Лицо — воплощение пунктуальности.

—Что такое, Чанбин?—спросил Хёнджин, и в собственном голосе прозвучала лёгкая хрипота, будто он долго молчал.

—Ничего срочного. Просто Юнхо подтвердил съёмки в Токио на следующей неделе—доложил Чанбин, взгляд скользнул по экрану, усеянному цветными метками. Расписание. Святая святых. Новое лицо бренда, новая муза, новый график.

Хёнджин поджал губы. Его взгляд сам собой потянулся обратно к двери, где Минхо, скрестив руки, что-то договаривал уже уходящему Джисону. Тот, уже в куртке, кивал, и на его лице играла та же живая, не сценическая улыбка.

—Он больше ничего не говорил?—наконец выдавил Хёнджин, отводя взгляд от этой картины.

Чанбин отрицательно качнул головой, пролистывая что-то на экране.
—Вроде бы нет. Но думаю, если что-то понадобится, он вам обязательно напишет.

«Напишет». Как по делу. Как Юнхо. Не как тот, кто мог ворваться в кабинет с криком или уснуть на коленях, довольный и беззащитный.

Хёнджин лишь коротко, беззвучно хмыкнул в ответ на служебную улыбку ассистента и кивнул, направляясь обратно в глубины здания. Он шёл, а за спиной ещё долго слышался приглушённый смех и последние обрывки прощаний Минхо и Хана. Им было что сказать друг другу.

А он шёл по холодному коридору, и в голове, как заезженная кинолента, крутилось одно и то же «а что если». Что если бы не было его страха, его контроля, его желания запереть солнце в своей ладони? Был бы тогда Феликс здесь, сейчас — дразнящий, спорщивый, живой? Не было бы этого Юнхо, этой вечной, выматывающей пустоты в расписании души, этого одиночества, которое не лечится ни высотой небоскрёбов, ни блеском показов.

Мир вокруг него жил, дышал, создавал новое. А он всё ещё стоял на месте, разглядывая трещины на разбитой вазе, которая когда-то была его самым большим сокровищем.

Витая в облаках, пока Чанбин монотонно зачитывал расписание, в другой части мира кто-то сидел на краю огромной кровати в номере отеля Hudson Yards, даже не задумываясь о том, что в Нью-Йорке уже глубокая ночь. Экран ноутбука светился холодным голубым светом, отражаясь в уставших глазах Феликса. Он подтянул колени к груди, обхватив их одной рукой, а второй придерживал наушник, чтобы голос Йены не терялся в шуме кондиционера.

—Этот хуесос завалил меня на итоговом, Ликс. Если я не сдам пересдачу, то прощай Сеул, прощай стажировка у Хёнджина, прощай всё, о чём я мечтала последние два года—голос Йены дрожал, но не от слёз, а от той злой, выжатой до предела усталости, когда уже даже плакать лень. Она сидела в своей крошечной съёмной квартире в Корейтауне Лос-Анджелеса — той самой, где Феликс прятался от мира почти три года.

Феликс хмыкнул, удивлённо вскинув брови. Переложил ноутбук на колени, и лунный свет из огромного окна упал ему на лицо, высвечивая веснушки и лёгкие тени под глазами.

—Тебе же вроде написали «good luck on finals» и «we’re looking forward to having you in Seoul».

—Но это же просто вежливость, Ликс!—Йена откинулась на спинку стула так резко, что тот жалобно скрипнул—Это не «мы тебя берём». Это «если вдруг чудом сдашь и не облажаешься окончательно, то может быть». А я облажалась. Окончательно.

Феликс устало потёр переносицу большим и указательным пальцами. Он уже третий час слушал этот замкнутый круг самоуничижения и знал: если сейчас не прервать — она будет ходить по нему до утра.
—Йена, блять. Я не ради этих соплей подключал свои старые связи, чтобы твоё резюме легло к Хёнджину лично на стол. Если сейчас не соберёшься — правда никуда не поедешь. И тогда я зря три ночи не спал, пока договаривался.

Девушка наконец подняла взгляд от потолка и посмотрела прямо в камеру. Глаза красные, но сухие. Мордочка грустная, почти детская — та самая, от которой у Феликса всегда екало сердце, потому что напоминала ему самого себя в шестнадцать.

—Легко тебе говорить—тихо буркнула она—Ты у него прошёл автоматом. Факультету моделинга всегда делали поблажки, а мы, простые смертные дизайнеры, такого позволить себе не можем…

Феликс хотел огрызнуться, но вместо этого просто вздохнул. Глубоко, до самого дна лёгких. Он знал эту песню. Знал, как она звучит внутри, когда кажется, что весь мир подстроен против тебя, а ты — всего лишь ошибка в системе.

—Йен, послушай. Я знаю, каково это — чувствовать, что всё рушится из-за одной оценки. Но ты не я. У тебя есть я. И у тебя есть шанс. Так что либо ты сейчас берёшь себя в руки и готовишься к пересдаче, либо я прилечу и сам тебя туда отведу за шкирку. Выбирай быстро, потому что у меня уже глаза слипаются.

Йена молчала несколько секунд, потом слабо улыбнулась уголком губ.
—Ты бы правда прилетел?

—Я сейчас в Нью-Йорке на две недели. Если завтра опять начнёшь ныть — куплю билет на вечерний рейс и прилечу. Серьёзно.

Она фыркнула, но уже без злости. Просто устало.
—Ты невыносимый.

—Знаю. Но полезный.

Они ещё немного поговорили — о глупостях, о том, какие вещи он ей привезёт из Нью-Йорка, она потребовала конкретно крем с улиткой и свечи Diptyque, потому что «в Сеуле такого нет». Феликс улыбался, но улыбка была тяжёлой — той, что держится только на силе воли.

В какой-то момент тишину номера разорвал тихий, но отчётливый рык.
Феликс напрягся мгновенно.

—Йен, подожди секунду—он отставил ноутбук в сторону и спустился с кровати босиком. Пол холодил ступни—Кокки… малыш, иди сюда.

Тишина. Потом снова — низкое, настороженное урчание из тёмного угла у окна.
Феликс сделал несколько шагов, прищуриваясь в полумраке. И вдруг что-то мягкое ткнулось ему в щиколотку.

Он наклонился, подхватил крошечного ши-тцу на руки. Кокки был почти игрушечным — самый маленький из всего помёта, кремово-белый, с бежевыми «солнечными пятнышками» вокруг глаз и на ушках. Мордочка приплюснутая, глаза огромные, чёрные-бусинки, шерсть длинная, шелковистая, почти до пола. Феликс уже устал её вычёсывать каждый день, но всё равно не мог не улыбнуться, когда тот уткнулся мокрым носом ему в шею.

—На кого ты там рычал?—прошептал он, почёсывая щенка за ухом.

В этот момент в дверь тихо постучали.
Сердце ухнуло в пятки. Феликс замер.
Он подошёл к двери, всё ещё держа Кокки на руках, и открыл.

Свет из коридора хлынул внутрь, ослепительный после темноты номера. На пороге стояла девушка в униформе отеля — молодая, с усталой, но искренней улыбкой. За ней — тележка с едой.

—Excuse me, here is your order—произнесла она мягко, вкатывая тележку внутрь—And also the empty dishes, as you requested.

Феликс облегчённо выдохнул и опустил щенка на пол. Кокки тут же бросился обнюхивать колёса тележки.
—Thank you—он улыбнулся, помогая расставить тарелки на маленьком столике у окна. Забрал пустую посуду, которую специально попросил оставить вчера — для мисок Кокки.

Девушка задержалась взглядом на щенке, который уже вилял хвостом и пытался лизнуть ей руку.
—Sorry for the stupid request, but… can I pet the dog?—спросила она, чуть краснея.

Феликс усмехнулся.
—Why not?

Она присела на корточки, осторожно протянула руку. Кокки сначала настороженно обнюхал пальцы, потом лизнул и подставил ухо. Девушка засмеялась тихо, почти шёпотом.
—What breed is he? He’s so tiny…

—Shih Tzu. The runt of the litter. We’re still not sure if he’s purebred or some kind of fancy mix—Феликс пожал плечами, наблюдая, как Кокки пытается укусить девушку за рукав в шутку.

—He’s adorable—она поднялась, поправляя униформу.—Thank you for letting me pet him. Have a good night, sir.

—You too.

Дверь закрылась мягко.

Феликс вернулся к ноутбуку, где Йена всё ещё ждала, подперев щёку рукой.
—Кто там был?—спросила она сонно.

—Еда.

Йена слабо улыбнулась.
—Передай ему, что я его люблю. И… спасибо, Ликс. Правда.

—Всегда пожалуйста. А теперь иди спать. Завтра будешь готовиться к пересдаче, как будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что так и есть.

Она кивнула, уже закрывая глаза.
—Спокойной ночи, идиот.

—Спокойной ночи, неудачница.

Экран погас.

Феликс остался сидеть в темноте, глядя на лежащего у его ног Кокки. За окном Нью-Йорк сиял огнями, равнодушный и бесконечный. А где-то там, в Лос-Анджелесе, Йена наверняка уже свернулась калачиком под одеялом и впервые за вечер позволила себе выдохнуть.

И где-то ещё дальше — сидел он.

Омега не знал, почему в очередной раз его мысли вернулись к Хёнджину. За последние полгода он думал о нём постоянно. Нет. Он не скучал. По крайней мере, никогда в этом не признавался — а значит, этого и не было.

Кокки будто почувствовал, что хозяин слишком задумчивый. Забрался ближе, устроился у него на коленях — маленький тёплый комок, который не спрашивает, почему ты молчишь.

—Кокки… —голос Феликса предательски дрогнул, а к горлу подступил тугой ком—Ты скучаешь по…

Слёзы медленно набирались в глазах. Он изо всех сил пытался их удержать, но одна всё-таки скатилась по щеке — горячая, обидная. Феликс тут же вытер её рукавом пижамы и упал спиной на кровать, устало прикрывая глаза.

—Я убью тебя, чёртов Хван…—процедил он сквозь зубы, пока обжигающие слёзы текли по щекам—Точно так же, как ты меня убил в тот вечер.

В голове всплыли размытые воспоминания: громкие заголовки, огромный негатив, разговоры акционеров, слова «без Хёнджина ты никто» и то самое сообщение юристу, которое разрезало жизнь на «до» и «после».

Из мыслей его вытащил чужой тёплый язык, который принялся вылизывать мокрые щёки. Кокки устроился рядом с лицом Феликса и старательно его успокаивал — маленький, верный, не задающий вопросов.

Феликс резко развернулся, прижал щенка к груди и уткнулся носом в мягкую шерсть.

—Спасибо, малыш… — прошептал он, зарываясь глубже—Хотя бы ты меня не бросил.

Нью-Йорк шумел за окном.
А Феликс впервые за долгое время позволил себе просто поплакать — тихо, без истерики, как человек, который устал притворяться, что ему всё равно.