Товар под названием «идеал»

—Я буду жить, когда буду знать, что с ним всё хорошо.

Фраза прозвучала тихо, как заученная молитва, и осталась висеть в воздухе между ними. Три года он повторял это — самому себе, потолку, пустым комнатам. Красивая, удобная ложь, которая уже стерлась по краям, как старый банкнот.

—По фотографиям видно, что у него всё отлично…—Йеджи прикусила кончик пальца, не отрываясь от экрана, где жизнь Феликса казалась набором безупречных кадров.

—Значит, я буду нормально жить—отозвался Хёнджин, и его голос прозвучал ровно, безжизненно, как аудиозапись сводки новостей.

Ночь опустилась на город, как тяжелая, бархатная драпировка. Хёнджин не спал. Он лежал на кровати, а перед ним, на коленях, горел экран ноутбука. Холодное сияние вырезало из мрака резкие скулы, тень длинных ресниц, жесткую линию сжатых губ — не усталое лицо, а собранное, как оружие перед проверкой.

На экране — два документа. Слева: сухое, бездушное электронное заключение суда. Справа: свежая переписка с юристами Harper’s BAZAAR. Вежливые фразы, обернутые в колючую проволоку легальных терминов, витиеватые подписи в конце.

Полтора года процесса. Бесконечные заседания в душных залах, где время текло, как застывший мед. Голос судьи — ровный, безразличный метроном, отбивающий такт крушению его мира. И Феликс. Всегда напротив. Не плачущий, не кричащий — замерший. Статуя из самого холодного мрамора, в которую превратилось его живое, смеющееся «сокровище». Тогда Хёнджину казалось, что это пик боли, конечная станция отчаяния. Теперь, сквозь призму трех прошедших лет, он видел: тот суд был лишь прологом. Первым актом длинной, сложной пьесы, где все роли еще не были розданы, а главный антагонист, возможно, прятался за кулисами.

Он прищурился, увеличив масштаб. Подпись адвоката Феликса на судебном решении. Размашистые, уверенные петли, летящий росчерк. Рядом — подпись юриста из BAZAAR. Другая фамилия, другой стиль… но та же школа. Одинаковый наклон букв «р» и «у», манера ставить жирную, уверенную точку. Не идентичные близнецы, но явно родственники. Вымуштрованные одной системой, натасканные на одном принципе: максимальная эффективность, минимум личности.

Совпадение?
В его вселенной,выстроенной из контрактов, показов и теневых сделок, совпадений не существовало. Существовали связи. Следы. Нить, которую кто-то начал разматывать, и конец этой нити, похоже, был не в руках случайного клерка.

Скандал со сливом. Кадры, обреченные на забвение в цифровом некрополе. Они всплыли не хаотично, а идеально смонтированно: с ностальгической дрожью, с болью утраты, с немым вопросом «а что если?». Чтобы растревожить не публику. Чтобы растревожить его. Заставить смотреть. Вспоминать. Искать.

И он смотрел. И теперь видел за пикселями не просто прошлое, а ход. Чей?
Феликс, три года растворявшийся в мире так мастерски, что его не могли найти даже нанятые Чаном специалисты. Феликс, появляющийся теперь не где попало, а по четкому, звездному графику — как долгожданная премьера.

Хёнджин резко захлопнул ноутбук. Тьма снова накрыла комнату, но теперь она не была пустой. Она была плотной, мыслящей, наполненной не звуками, а тикающими выводами. Тот самый Феликс, разорвавший с ним все связи с ледяной, нечеловеческой решимостью, снова оказался на шаг впереди. Он использовал их общее прошлое. Не как память. Не как призрак. Как инструмент. И этот инструмент был нацелен прямо в него, Хван Хёнджина.

И в этой новой, хрустально-ясной мысли не было прежней, ноющей боли. Было другое. Леденящее уважение к мастерству игры. Щемящая, острая тревога. И глухое, давно забытое пробуждение где-то в глубине — того самого хищного инстинкта, что когда-то заставил его, молодого и дерзкого альфу, увидеть шестнадцатилетнего блондина в толпе и подумать: «Этот мальчик. Он будет моим».

Теперь мальчик вырос. И, похоже, решил сыграть свою партию.

Утро наступило мягко, размывая ночные тени перламутровым светом. Йеджи, благоухающая ароматами кофе и непоколебимой решимости, скрылась на рассвете — «совершать восстановление волос», как она произнесла, что означало долгие часы в салоне. Мать отбыла с визитом к отцу, оставив особняк на попечение тишины, нарушаемой лишь воркованием голубей на карнизе.

Хёнджин провёл утро в этой странной, зыбкой тишине, где время текло иначе. Потом он сел в машину, и Сеул, настоящий, поглотил его — бурлящий, нервный, пульсирующий миллионами спешащих жизней. Этот поток несся за тонированными стёклами, пока он не нырнул в прохладный полумрак подземной парковки своей штаб-квартиры.

Здание просыпалось, но делало это неравномерно. В крыле H.W Verse жизнь уже била ключом: гул десятков голосов, перезвон мессенджеров, стук клавиатур, сладковатый запах свежесмолотых зёрен из кофейни. Стажёры, похожие на озадаченных птенцов, робко сновали по коридорам. А вот в соединённом прозрачным переходом теле дочернего бренда царила иная, почти священная атмосфера — сосредоточенная, напряжённая тишина, изредка рвущаяся шелестом дорогих тканей или скрипом поворачиваемого манекена. Здесь в последний месяц не спали. Здесь творили нечто. И сегодня сюда должен был прибыть тот, ради кого весь этот тихий ажиотаж затевался.

—Вы уже видели? Netflix в полночь выкатил тизер ко второму сезону! Актёры просто… уух! — обрывки восторженного шёпота проносились по первому этажу основного здания, где несколько сотрудниц столпились у стойки ресепшен, уткнувшись в экраны телефонов.

Именно в этот момент матовая стеклянная дверь главного входа бесшусно съехала в сторону.

В проёме, залитая ослепительным потоком июньского солнца, возникла фигура. Вернее, в пространство лобби, пропитанное запахом сандала и холодного бетона, ворвалась энергия. Плотная, уверенная, почти осязаемая волна, сметающая на своём пути тихую рутину утра.

Вошёл Хан Джисон.

Он зашёл не один — за ним, соблюдая почтительную, но бдительную дистанцию, двигался небольшой, отлаженный эскорт. Личный менеджер в безупречном тёмно-сером костюме. Стилистка с огромной мягкой сумкой через плечо. И крепкий, молчаливый ассистент.

Джисон замер на секунду на пороге, снимая очки. Солнечный луч поиграл в его тёмных, небрежных волосах. Он был одет с той вызывающей простотой, что стоит целое состояние: oversize-рубашка из грубоватого хлопка, чёрные шорты до колен, массивные кроссовки, в которых можно как выйти на сцену, так и разнести клуб. Никакого видимого макияжа, только лёгкий загар и та непринуждённая, абсолютная уверенность, что исходила от него, как тепло. Омега обвёл взглядом лобби — быстрый, оценивающий — и уголки его губ поползли вверх в лёгкой улыбке. В этой улыбке не было слащавости идола.

—О-о-оу… Аннёнг, нуна!!—его голос, с лёгкой, приятной хрипотцой, разрезал почтительную тишину. Омега обратился к старшей из сотрудниц, та самая, что говорила про Netflix—Не подскажешь, куда Минхо-хён запропастился?

Девушка, вспыхнув, заулыбалась—Хан Джисон-сси! Давно не виделись! Как вам Бангкок? Как само начало тура? Готовы к Америке?

Джисон вежливо кивнул, его внимание уже было приковано к глубинам здания, к предстоящему главному событию.
—Тур?—он щурится, будто вспоминая огромные стадионы и бесчисленное количество лиц—Всё отлично. Пока без происшествий.

Он мягко, но недвусмысленно дал понять, что светские любезности окончены. Омега направился дальше, к лифтам, ведущим в святая святых: в ателье и примерочные дочернего бренда. Его небольшая свита синхронно двинулась за ним. Они оставили в лобби след дорогого парфюма с нотами кожи, бергамота и чего-то свободного.

Пока лифт плавно поднимался на нужный этаж телефон Джисона завибрировал новым сообщением. Айдол, опираясь о стену лифта потянулся к телефону, доставая его из кармана, чтобы прочитать сообщение:

yong.lixx: «Ты уже на примерке? Нам надо поговорить»