18.
Глава 18. Лето которое я запомню навсегда
Начались летние каникулы. Мир как будто нажал паузу — школы закрылись, улицы стали ленивыми, воздух — тяжёлым и сладким. И впервые за долгое время у меня появилось ощущение, что мне дают время... дожить. Досчитаться. Додышать.
— Поедем сегодня, — сказала Билли утром, ставя передо мной чашку чая. — К психотерапевту. Я записала нас ещё в больнице.
Я кивнула. Слово «психотерапевт» звучало пугающе — как будто я иду сдавать экзамен, к которому не готовилась всю жизнь. Но, кажется, я уже не могу оставаться там, где была. Внутри себя.
В машине мы молчали. Только радио играло что-то тёплое, и я ловила себя на том, что не ненавижу музыку. Это уже было победой.
В кабинете пахло кофе и мятой. На столике — коробка с салфетками, как будто они знали, что мне пригодится. Женщина с мягкими глазами и ровным голосом представилась:
— Стелла Миллер. Можно просто Стелла.
— Эмма, — сказала я. — Можно просто... Эмма.
Она улыбнулась, и это почему-то было легче, чем я ожидала.
— Ты пережила слишком многое, — сказала она позже, когда я, заикаясь и путаясь, рассказала про Алекса, про родителей, про кровь на руках и тишину в голове. — И ты имеешь право на злость, страх, вину, растерянность. Но теперь нам нужно построить место, где тебе будет безопасно. Внутри и снаружи.
Я кивнула. Впервые в жизни «нам» прозвучало как что-то, что я могу разделить с кем-то ещё, кроме Билли.
От лица Билли
Я ждала в коридоре. Две чашки кофе — одна остывает у меня в руках, вторую я держу для неё, просто чтобы было, что протянуть, когда она выйдет. Иногда двери кабинетов — тяжелее железа.
Когда Эмма вышла, глаза красные, но дыхание ровное.
— Нормально? — осторожно спрашиваю.
Она поднимает взгляд и тихо говорит:
— Живо.
И я улыбаюсь. Потому что это — лучшее слово, которое я могла от неё услышать.
От лица Эммы
Мы ехали домой по жарким улицам, и лето вдруг перестало казаться пустым. Стелла дала мне небольшие задания — не правила выживания, а шаги к жизни. Записывать, когда становится слишком тяжело. Звонить, если тьма подступает слишком близко. Говорить «мне плохо» вслух, а не только в тетради.
Вечером Билли принесла мне тот самый маленький букет — уже в стакане, как в детстве, когда не было ваз. Мы смотрели фильм и не досмотрели, потому что я уснула у неё на плече.
Я проснулась среди ночи, посмотрела на свою перевязанную руку и впервые не почувствовала к себе ненависти. Только усталость. И... надежду? Очень хрупкую, как лепесток розы. Но настоящую.
— Билли? — шепчу в темноту.
— М? — сонно откликается она.
— Я хочу прожить это лето. Не просто дотянуть. Прожить.
— Тогда давай. Вместе.
***
Мы не планировали ничего особенного. День тёк, как мёд: медленно, липко, тепло. Я убирала книги на полке и вдруг наткнулась на старую тетрадь — ту самую, где я раньше писала, когда не могла говорить. Когда всё внутри кричало, а снаружи — тишина.
Я держала её в руках, как бомбу. Часть меня хотела сжечь её. Другая — открыть. Прочитать. Вспомнить.
— Билли... — позвала я из комнаты, — ты можешь подойти?
Она зашла в дверях, в руках — апельсин и нож.
— Что такое?
Я показала ей тетрадь.
— Я думаю, я готова. Если ты тоже.
Билли посмотрела на неё и только кивнула. Села рядом, молча разрезала апельсин пополам и положила одну дольку мне на ладонь — будто бы это было что-то важное.
— Я с тобой, — просто сказала она.
Я открыла первую страницу.
"Мне плохо, но никто не видит. Я улыбаюсь, но внутри — всё рвётся. Я устала быть сильной. Я устала."
Глаза заслезились почти сразу. Страницы были пропитаны страхом, злостью, одиночеством. Иногда — надеждой, такой крошечной, что я не верила, что это писала я.
Билли молчала. Просто держала меня за руку. А потом вдруг сказала:
— Это не просто тетрадь. Это ты. Та, которая выжила. Я не хочу, чтобы ты её выбрасывала. Хочу, чтобы ты знала — ты не одна больше. Ни тогда, ни сейчас.
Я положила тетрадь обратно в ящик. Не как страшную вещь. Как часть пути. Как рану, которая теперь заживает.
— Спасибо, — прошептала я. — За то, что не испугалась моего «до».
— Я люблю всё твоё «до», если оно привело тебя ко мне, — ответила она.
А потом я сделала то, чего сама от себя не ждала.
Я впервые за всё это время заплакала — не от боли, а потому что стало легче.
И в этом плаче было всё: прощение. Признание. И начало чего-то очень хрупкого, но настоящего.
———
Однажды я и Билли гуляют по окраине города. Погода странная — будто лето внезапно устало. Они сворачивают с главной улицы и выходят к старому дому. Он кажется заброшенным, но занавески внутри слегка колышутся, будто кто-то только что их тронул. Дом выглядит слишком знакомо, но Эмма не может понять, почему.
Когда Билли говорит: «Это ведь тот самый?», я замираю.
Да. Дом, где она была одна той зимой. Дом, в который вошла и из которого вышла не той же.
Они заходят внутрь. Всё покрыто пылью, но в углу — лежит чей-то старый блокнот. На обложке — имя: Алекс.
Тот, кого я не называю вслух.
Страницы исписаны. Это не дневник — это письма.
Ко мне
Комната, где они спали вместе, когда были детьми, будто застыла во времени. Покосившаяся кровать. Обугленный угол ковра. И на подоконнике — блокнот. Как будто его положили только что.
На обложке — синими чернилами:
«Эмма. Если ты снова станешь старшей сестрой. А не привидением.»
я коснулась обложки. Пальцы дрожали.
я открыла первую страницу.
___
Эмма.
Если ты читаешь это — значит, ты вернулась. Не к ним. А ко мне.
Я не знаю, как писать такие вещи, но я много раз писал тебе в голове, когда ты уходила. Когда закрывала дверь, чтобы «не слышать», как они кричат. Я слышал.
Я маленький, но я не глупый. Я знал, что ты боишься. Но я тоже боялся. И ещё — надеялся. Что если ты старшая, значит, ты справишься. Что ты сильнее.
Когда ты исчезла, в доме стало тихо. Слишком. Мама говорила с зеркалами. Папа с телевизором. А я — с собой.
Я представлял, что ты — где-то, где свет. Где не пахнет лекарствами и страхом. Где не говорят, что любовь — это боль.
Я надеялся, что ты помнишь меня. Хотя бы иногда.
Я знал, что они больны. Но мне было всё равно — я просто хотел, чтобы кто-то меня обнял.
Ты не виновата, Эммочка.. Ты была ребёнком. Но ты была моей старшей сестрой. И я тебя ждал. До конца.
Теперь ты читаешь это, значит — ты живая. И, может, снова можешь быть моей.
Я тебя любил. Даже когда боялся. Даже когда ты плакала ночью, думая, что я сплю.
Не будь привидением, Эмма. Живи. Ради нас.
Алекс.
⸻
От лица Эммы
Голова гудела. В теле не было сил. Только боль, закрученная в тугой ком между рёбер. Слёзы текли беззвучно, как будто выходили не из глаз, а из сердца.
— Я должна была... — выдохнула тяжело я. — Я же... я должна была спасти его. Он был мой. Мой братик.
Билли стояла рядом. Осторожно присела и обняла меня за плечи.
— Ты не могла. Это не ты сломала этот дом. Ты просто пыталась в нём выжить.
— Я ушла.
— Чтобы не умереть вместе с ним.
я вцепилась в блокнот, как в спасательный круг. Комната дрожала — или это просто я дрожала?
В зеркале на стене мелькнула фигура — худая, тонкая, будто детская. На секунду — и исчезла.
я посмотрела на отражение. И впервые не отвернулась.
— Алекс, — прошептала я. — Я здесь. Я слышу тебя. Прости, что так поздно.