19.
Я снова стою перед дверью. Она чуть приоткрыта.
Жёлтый свет просачивается сквозь щель, отбрасывая длинную тень на старую, пыльную лестницу. Я знаю этот свет. Я знаю этот запах — кислый, затхлый, с привкусом дешёвого кофе и какой-то мёртвой надежды.
Дверь скрипит, когда я толкаю её плечом.
Никто не выходит встречать.
Дом тихий. Тише, чем должен быть. Будто он замер в ожидании. Или затаился.
Я иду по коридору, босиком. Половицы скрипят под ногами. Обои всё те же — серо-зелёные, облезшие. Я вижу, как угол один из них отходит от стены, как в детстве. Мы с Алексом всегда говорили, что это «вход в секретный мир». Смешно. Ничего секретного тут не было. Только страх, который мы не называли вслух.
Справа — комната родителей. Дверь закрыта. Я не трогаю её.
Налево — наша с Алексом.
Я знаю, он там.
Я открываю.
Он сидит на полу, скрестив ноги.
На нём старая футболка с космическим принтом, уже выцветшая. Та, которую он носил по пять дней подряд, потому что не хотел заходить в спальню родителей за другой. Глаза чуть опущены. Руки дрожат. Но лицо спокойно.
Я делаю шаг.
— Алекс... — шепчу.
Он поднимает голову.
На шее — шрам.
Тонкий, бледный, но заметный. Чуть ниже — тёмное пятно под кожей. Синяк. Я узнаю этот цвет. Я уже видела его однажды. Когда он стоял у раковины и сказал, что «ударился о шкаф». Но я знала. Тогда уже знала.
Я просто не хотела знать.
— Ты пришла, — говорит он. Голос его будто чуть хрипит. — Наконец-то.
Я опускаюсь рядом. Не прикасаюсь. Смотрю.
— Я... не знаю, как ты здесь. Я не знаю, как я здесь.
Он улыбается. Улыбка — короткая, почти болезненная.
— Тебя не было. Очень долго. А потом — ты снова захотела вспомнить. И я пришёл.
Я сжимаю колени руками. Слова путаются в голове.
— Это всё было на самом деле? — наконец спрашиваю.
Алекс не отвечает сразу. Он просто касается пальцами шрама — как бы невзначай. Потом — смотрит на меня.
— Она не сразу сошла с ума. Сначала — были просто странности. Помнишь? Как она смеялась ночью, когда всё спали? Как говорила с телевизором?
Я киваю.
Помню.
— А потом пришли таблетки. И потом — нож.
Сердце сжимается.
— Я пришла домой. Ты мы с билли и тобой смотрели фильм и потом пришли они... Билли сразу увела меня из дома, а потом увидела... кровь.
Он кивает.
— Она подумала, что я — демон. Или что внутри меня что-то гниёт. Я уже не понимал. Она говорила, что я «заражен». Что надо «вырезать». И смеялась.
Я начинаю дрожать.
— Алекс... я ведь видела этот синяк. Помнишь?
— На третий день. После «игры в подушку». Я тогда не мог говорить — горло болело. А ты... ты принесла мне воду с мёдом. И плакала. Но молча.
— Я знала. — голос ломается. — Но я не пошла к взрослым. Я просто... боялась. Боялась её. Боялась, что мне тоже что-то сделают. Что тебе станет хуже, если я скажу.
— Эм, ты была ребёнком. Мы оба были. Только не нас защищали. А мы — друг друга.
Он вдруг наклоняется вперёд и касается моей руки. Тепло. Он настоящий.
— Знаешь, что самое страшное? — говорит он. — Не то, что она меня душила. Не то, что она потом взяла нож. А то, что я начал думать, будто заслужил это. Что я действительно плохой. Порченный.
— Нет... — я качаю головой. — Ты был лучшим. Самым настоящим. Добрым. Умным. Тёплым.
— Ты меня таким помнишь?
— Только таким.
Он вздыхает. Медленно. Глубоко. Как будто отпускает воздух, который держал в груди годами.
— Ты ведь долго винила себя?
— До сих пор. Каждый день.
— А теперь?
Я смотрю на его лицо. Вижу в нём покой, которого не было тогда. Того, которого мы оба так отчаянно искали.
— Теперь я... не знаю. Я всё ещё чувствую вину. Но я чувствую и что-то ещё. Как будто... я снова могу смотреть на тебя. Не только как на того, кого я потеряла, но как на того, кто был. Кто жил. Кто смеялся.
— Я и смеялся. И плакал. И боялся. Я был. И ты была.
Он встаёт. Медленно. Я встаю вместе с ним.
— Ты будешь вспоминать меня не по синяку? — спрашивает он.
Я качаю головой.
— Я буду вспоминать, как ты сделал мне открытку с птеродактилем на день рождения. И как ты подбирал котёнка с улицы. И как ты хотел стать археологом, чтобы «откопать нашу нормальную семью».
Он смеётся. Настояще. Впервые.
— Я тебя люблю, Эм.
Я закрываю глаза. Его голос — как шёпот в глубине груди.
— Я тоже тебя люблю, Алекс.
Когда я открываю глаза — его уже нет.
Комната пуста. Свет погас.
⸻
Я резко сажусь на кровати.
Грудь вздымается. Сердце колотится.
Ночь. Шторы раздвинуты. Билли спит рядом, спиной ко мне. В окне — луна.
Я вытираю лицо. Ладонь мокрая. Я плакала во сне.
На прикроватной тумбочке — фотография. Мы с Алексом, совсем дети. Я не помню, чтобы ставила её туда.
И тогда я понимаю.
Он был здесь.
Я снова ложусь. Закрываю глаза.
___
Свет медленно пробивался сквозь шторы, окрашивая комнату в тусклое золотое. Я уже сидела на краю кровати, босые ноги на холодном полу. Спать больше не хотелось — слишком много образов, голосов и прикосновений всё ещё стояли перед глазами, как будто я только что вернулась из другого места.
Билли пошевелилась, сонно перевернулась на бок и прищурилась:
— Ты уже встала?.. — её голос был ещё хриплым от сна.
— Да, — тихо ответила я. — Я... кое-что видела. Очень важное.
Она медленно села, подтянула колени к груди и уставилась на меня внимательным взглядом.
— Расскажешь?
— Лучше на кухне.
Пока я наливала нам кофе, в доме стояла особенная тишина — не утренняя, а будто бы выжидающая. Билли устроилась за столом, поджав ноги, и ждала, пока я сяду напротив.
Я начала рассказывать. Сначала медленно, подбирая слова, потом всё быстрее — словно во мне прорвалась плотина. Я описывала запах старого дома, потрескавшиеся обои в нашей детской, свет, падавший на пол через разбитое окно. Я говорила про Алекса — про то, как он стоял передо мной, с шрамом на шее и темно-синим следом, который я не смогла не заметить. Про то, что он говорил: о наших родителях, о страхах, о детстве, которое мы прожили в одной клетке.
Билли не перебивала. Она просто слушала — руки обхватили кружку, глаза чуть сузились, будто она пыталась в каждом моём слове найти что-то большее, чем я сама понимала.
— И всё это... — я замялась, чувствуя, как дрожат пальцы. — Всё это было так реально.
Я почти дошла до конца. Осталось сказать пару вещей, но в этот момент... что-то изменилось.
Сначала я подумала, что это просто ветер — тонкая вибрация в стенах, как будто где-то далеко захлопнулась дверь. Но нет. Это было не со стороны улицы, а внутри дома.
Воздух стал плотнее. Словно комнаты перестали принадлежать нам.
Мой голос сорвался на полуслове. Билли медленно отставила кружку в сторону и подняла глаза — не на меня, а куда-то за моё плечо.
Я почувствовала, как внутри холодеет. Очень медленно обернулась к прихожей.
Там было пусто.