Жестокое сердце во власти любви

Агнеса Сильвестри

Я окаменела.

Кровь в жилах превратилась в ледяную ртуть. Сердце пропустило удар — первый, второй, третий. Я перестала дышать. Даниэль. Этот голос. Этот низкий, вкрадчивый голос, который снился мне каждую ночь. Который я слышала в каждом шорохе, в каждом стуке собственного сердца.

Он нашёл меня.

— Искорка... — Голос разнёсся по комнате, отражаясь от стен многоголосым эхом — насмешливым, издевательским, почти ласковым. — у тебя всего полчаса. Тридцать минут, моя дорогая. Тридцать минут, чтобы собрать мою игрушку по кусочкам.

Пауза. Я услышала его улыбку. Эту хищную, масляную улыбку, от которой у меня сворачивался желудок.

— Если справишься — встретишься со своим другом. Только я не знаю, в живом или мёртвом виде. Так что не ссы, детка. Удачи.

Его голос вырвал меня из ступора, как пощёчина.

Я задрожала так сильно, что зубы застучали. Комок в горле — огромный, колючий, как клубок колючей проволоки — мешал дышать. Ноги приросли к полу, будто кто-то залил их свинцом. Это был тот самый страх — первобытный, животный ужас, когда твой самый страшный кошмар обретает плоть и голос. Когда он приходит за тобой, а ты не можешь ни бежать, ни кричать, ни плакать. Только стоять, смотреть широко открытыми глазами и ждать, пока этот страх медленно, с наслаждением, будет пожирать тебя заживо.

Я должна пройти его испытание.

Ради себя. Ради Алины. Ради Димы.

Где то в это время у отца уже должна начаться операция. Я думала что успею. Для него и для всех нас это важный день. Его глаза искрящиеся надеждой я не забуду никогда. Я буду молиться чтобы все прошло хорошо.

Помещение было огромным — склад, настоящий склад. Тусклый свет едва пробивался сквозь грязные окна под самым потолком. Конец терялся в темноте, и казалось, что эта тьма дышит, шевелится, ждёт. Кровь на стенах. Засохшая, бурая, размазанная чьими-то отчаянными пальцами. Куклы. Десятки, сотни кукол. Без глаз, без рук, с вырванными волосами. Они смотрели на меня пустыми глазницами, и мне казалось, что их головы медленно поворачиваются вслед за мной. Зеркала. Странные, древние зеркала в тяжёлых рамах. В некоторых отражалась я — испуганная, бледная, дрожащая. В некоторых — ничего.

Я начала обыскивать комнату.

Каждый ящик скрипел так, будто в нём умирала мышь. Каждый шкаф я открывала с замиранием сердца, ожидая, что оттуда вывалится что-то живое, или мёртвое, или то, что хуже смерти. Каждый сундук — с молитвой на губах, потому что внутри могли быть части тела. Части того, кого я должна была собрать как пазл.

И вдруг — всплеск воды.

Громкий, резкий, как выстрел в спину.

Я замерла. Вода. Здесь, посреди этого склада. Сердце пропустило удар. Воспоминание обожгло затылок — бассейн, вода, холод, плечо, лёгкие, наполненные водой, темнота...

Но потом я услышала крик.

Детский крик. Пронзительный, отчаянный, захлёбывающийся. И смех женщины.

Я резко обернулась.

Она стояла в неглубоком бассейне в центре комнаты. Вода доходила ей до колен — но какая это была вода? Тёмная, почти чёрная, с красными разводами, тяжёлая, как ртуть. Женщина в чёрном одеянии — длинное платье, мокрые рукава, лицо скрыто тенью. Она смеялась — этот смех разрывал тишину, отражался от стен, множился, становился громче, безумнее. С прогнутой спиной она в одной руке держала за шею ребёнка, утапливая его в этой воде. Маленького, лет пяти. Ребёнок хрипел, дёргался, пытался вздохнуть, но вода заливала его рот, нос, глаза.

— Нет... нет, нет, нет! — закричала я.

Я побежала. Ноги сами понесли меня в воду. Я прыгнула в этот чёрный бассейн, оттолкнула женщину от ребёнка — она пошатнулась, но не упала.

Я схватила ребёнка за руку...

Пустота.

Моя рука сжала воздух.

Ребёнка не было.

Не было ни крика, ни хрипа, ни маленького тельца. Только тишина. И смех женщины.

Её рука сомкнулась на моей шее.

Меня швырнуло в воду лицом вверх. Лёгкие закричали — воздух! воздух! — но я не могла вдохнуть. Вода заливалась в нос, в рот, в уши. Я билась, царапала её руку, дрыгала ногами, пыталась вырваться, но она была сильнее. Намного сильнее. Её пальцы впивались в мою шею как железные клещи.

Я не могла дышать. Я не могла кричать.

В отчаянии мои руки шарили по дну бассейна. Камень. Что-то твёрдое, острое, похожее на обломок гранита. Я не думала. Я не размышляла. Я просто взяла его и что есть силы ударила её в голову.

Хруст.

Тёплая, липкая жидкость брызнула мне на лицо, в глаза, на губы. Кровь.

Её рука разжалась.

Я вынырнула, хватая воздух ртом, кашляя, отплёвываясь, вдыхая так глубоко, что рёбра затрещали. Женщина лежала в воде лицом вниз, и вода вокруг неё становилась всё краснее.

Из моих глаз полились слёзы. Я смотрела на её тело, на расплывающееся кровавое пятно, и меня тошнило. Меня тошнило от страха, от отвращения, от того, что я только что сделала. Мне хотелось кричать. Но не могла. Я шептала слова извинения. Боже... Что я наделала... Я не специально...

Свет начал мигать.

Люстры — откуда здесь люстры? — раскачивались, как маятники гильотины. Свечи на стенах вспыхнули ярким, ненормальным пламенем — синим, зелёным, фиолетовым. Тело женщины исчезло. Растворилось в воздухе, оставив только кровавое пятно на воде.

Я выбралась из бассейна, дрожа всем телом. Мне хотелось забиться в угол, обхватить колени и кричать. Кричать до хрипоты, до крови в горле, до тех пор, пока голос не сорвётся. Но я сдержалась. Я не знаю как — но я сдержалась.

Вдалеке я увидела зеркало.

Огромное, в полстены, в тяжёлой чёрной раме. На его поверхности была нарисована лестница — кровью. Лестница, уходящая вверх. И в самом верху — открытая дверь.

— Чёрт... — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт...

Всё как в том ужастике про Пиковую даму.

Я вновь вошла в бассейн, схватила тот же камень — он всё ещё был липким от крови — и выбежала из бассейна.

Кто-то схватил меня за ногу.

Я упала лицом в пол, боль обожгла подбородок и колени. Перевернулась на спину — и увидела её. Живую. Пиковую даму. Она нависала надо мной, её лицо — безликая маска — склонилось к моему, и я почувствовала запах смерти. Гниль. Формалин. Старая кровь.

В её руке блестел нож.

Она замахнулась.

Я дёрнула головой в сторону — лезвие вошло в пол в миллиметре от моего виска, прибив прядь волос. Ещё секунда — и оно бы раскроило мне череп.

Я отползла, оттолкнулась ногами, вскочила — и со всей силы швырнула камень в зеркало.

Звон.

Камень попал точно в центр.

Зеркало не разбилось.

— Нет... — выдохнула я.

Она снова повалила меня на пол, нависая сверху. Её рука сжала мою шею, приподняла меня над полом, прижала к ближайшей колонне. Я схватилась за её запястье обеими руками, пытаясь ослабить хватку, но её пальцы были как стальные прутья.

В другой руке блеснуло лезвие.

Она замахнулась.

Я закрыла глаза.

И в тот же миг — треск.

Стекло посыпалось градом. Крупные осколки, мелкая крошка, дождь из стёкол. Зеркало разлетелось на сотню кусков.

Рука на моей шее исчезла.

Я резко села на пол, кашляя, хватая ртом воздух. Открыла глаза. Её не было. Только осколки зеркала, и среди них — рука. Отрубленная, настоящая, человеческая рука. Пальцы всё ещё слегка шевелились, будто искали, за что схватиться.

Боже...

С отвращением, с дрожью, с тошнотой, подступающей к горлу, я взяла её. Тёплая. Мягкая. Палец дёрнулся в моей ладони, и я чуть не выронила её.

Я положила эту отрубленную руку на стол.

На моей шее образовался синяк. Чёрт.

У меня осталось двадцать минут.

---

Я обыскивала все как одержимая.

Каждый шкаф я открывала с замиранием сердца. Каждый ящик — с молитвой. Каждый сундук — с надеждой и ужасом одновременно.

Вторую руку я нашла в старом комоде, заваленном тряпками. Я открыла верхний ящик — и она лежала там, поверх гнилого кружева, пальцы сжаты в кулак, будто она сражалась до последнего. Я взяла её — она была холодной, как лёд — и понесла к столу. На полпути мне показалось, что пальцы разжались. Я не оборачивалась. Если бы я увидела, что рука шевелится сама по себе — я бы закричала. А кричать было нельзя. Даниэль предупреждал — крик стоит дорого.

Первую ногу я нашла в большом дубовом шкафу. Открыла дверцы — и она вывалилась на меня, ударив по груди. Я едва сдержала вопль. Я отшвырнула ногу в сторону, потом заставила себя взять её.

Вторую ногу я нашла под одним из зеркал. Она лежала на боку, прислонённая к стене, будто человек просто сел отдохнуть и забыл её здесь. Я схватила её за щиколотку — кожа была гладкой, тёплой, почти живой — и потащила к столу. По полу оставался кровавый след.

Туловище было самым страшным.

Оно висело в платяном шкафу — на вешалке, как пальто. Мужское туловище в футболке, от плеч до таза, без рук, без ног, без головы. Я стояла перед ним, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Прости... — прошептала я мёртвому мужчине. — Прости меня, пожалуйста...

Я сняла туловище с вешалки. Оно было тяжёлым — намного тяжелее, чем я ожидала. И тёплым. Чёрт возьми, оно было тёплым, будто сердце внутри всё ещё билось.

Я положила его на стол, рядом с руками и ногами.

Они собраны по частям как пазл. И эти части казались мне знакомыми.

Теперь всё было на месте.

Голова.

У меня осталось пять минут.

Где голова? Где, чёрт возьми, голова?!

Я заметила сундук в углу. Маленький, окованный железом, с массивным замком. Как я могла его не заметить раньше? Я обыскала эту комнату вдоль и поперёк — но этот сундук будто прятался в тени, ускользал от взгляда, ждал своего часа.

— Как я могла его не заметить? — прошептала я растерянно.

Каждый шорох заставлял меня вздрагивать. Где-то скрипнула половица. Где-то капнула вода. Где-то — я поклялась бы — кто-то вздохнул.

Я подошла к сундуку.

К моему удивлению, он был открыт. Крышка приподнята, замок сломан, будто кто-то спешил и забыл закрыть. Я заглянула внутрь.

Там лежал шар.

Человеческая голова, покрытая волосами. Лицо было с другой стороны. Я не хотела смотреть, поэтому взяла её как есть и аккуратно поднесла к столу.

Вставила на место — туда, где туловище заканчивалось шеей.

Я всё-таки решила повернуть голову, чтобы видеть лицо.

Я закричала.

Это был не крик страха — это был крик души, разрываемой на части. Крик, который шёл из самого сердца, из самой глубины, из той части меня, которая верила, что мир ещё может быть добрым. Этот крик расколол тишину, заставил стёкла задрожать, заставил люльки с куклами закачаться.

Это было тело Димы. Это его лицо.

По частям. Собранное на столе, которое я сама собирала, ища его части тела по комнате. С руками, которые обнимали Алину. С ногами, с туловищем, с головой, которая смотрела на меня мёртвыми глазами.

Я упала на пол. Поползла назад, прочь от стола, прочь от этого ужаса, прочь от реальности, которая обрушилась на меня всей своей тяжестью. Слёзы хлынули потоком — я даже не пыталась их сдерживать. Я забилась в угол, обхватила колени руками, прижалась спиной к холодной стене. Комок в горле был таким огромным, что я не могла дышать. Всхлипы разрывали грудь. Тело трясло так, что зубы выбивали дробь.

Время закончилось. Загорелся свет.

Яркий, белый, цирковой свет — как прожектор в центре арены. Он осветил одно место — пустую площадку в двадцати шагах от меня. Там стоял стул.

На стуле сидела Алина.

Без сознания. Голова опущена на грудь. Руки связаны за спиной, ноги примотаны к ножкам стула широким скотчем. Её светлые волосы разметались по плечам, лицо бледное, губы посиневшие.

— Нет... — прошептала я. — Нет, Алина... Нет, нет, нет...

Я не могу потерять и её.

Я вскочила на ноги — голова закружилась, мир пошатнулся — и бросилась к подруге. Я должна была помочь ей. Должна была развязать её, разбудить, вытащить отсюда, спасти...

Чья-то рука обхватила мою талию.

Сильная, железная рука прижала меня к твёрдому, горячему телу. Я замерла, узнав этот запах — табак, виски, кровь. Этот голос — низкий, спокойный, почти ласковый, как у отца, который разговаривает с капризным ребёнком.

— Это последствия за твой крик, Искорка, — прошептал он мне в ухо. — Я же предупреждал.

Я забилась.

Я кричала. Плакала. Кусала его руку — до крови, до хруста, до того, что почувствовала вкус железа во рту. Я била его локтями, царапала ногтями, пиналась. Но он просто держал меня. Крепко. Спокойно. Будто я была не человеком, а игрушкой, которую он забавы ради сжимал в кулаке.

— Даниэль... Даниэль, прошу тебя... — мой голос сорвался на хрип. — Не трогай её... Пожалуйста... Я сделаю всё, что угодно... Всё, что скажешь... Только не трогай хотя бы её...

Двое его людей схватили меня с двух сторон. Огромные, молчаливые тени в чёрном. Они оторвали меня от Даниэля, заломили руки за спину, прижали к полу на коленях.

Даниэль отошёл от меня.

Он направился к Алине.

— ДАНИЭЛЬ! ПРОШУ, УМОЛЯЮ! — заорала я так громко, что сорвала голос. — НЕ ТРОГАЙ ЕЁ! ОНА НИ В ЧЁМ НЕ ВИНОВАТА! ЭТО Я! ЭТО Я ВИНОВАТА! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ СО МНОЙ! УБЕЙ МЕНЯ! НО НЕ ТРОГАЙ ЕЁ!

Слёзы текли по моим щекам, заливали глаза, рот, подбородок. Я тряслась в руках его людей, пыталась вырваться, но они держали мёртвой хваткой.

Даниэль зашёл за спину Алины.

Я закричала ещё громче — так, что, наверное, было слышно на улице. От моего крика Алина начала просыпаться. Её голова дёрнулась, глаза распахнулись — сначала мутные, сонные, потом полные ужаса.

— КТО ВЫ?! — закричала она, дёргаясь в верёвках. — ЧТО ВАМ НАДО?! АГНЕСА?! АГНЕСА, ГДЕ ТЫ?!

— Я здесь! — закричала я. — Алина, я здесь! Всё будет хорошо! Держись! ПОЖАЛУЙСТА, ДАНИЭЛЬ, НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! Я УМОЛЯЮ ТЕБЯ!

Алина заметила Даниэля за своей спиной и замерла. Её лицо побелело как мел.

— Агнеса! Прошу, помоги! — умоляла она, извиваясь на стуле, пытаясь освободиться. — Что происходит?! Кто этот человек?!

Даниэль вытащил нож.

Тот самый нож.

Чёрная рукоять, лезвие с зазубринами, кровь на гарде — кровь моего отца. Я узнала его. Этот нож я стащила из его спальни. Этим ножом я вошла в плоть отца. И теперь этот нож смотрел на меня своим острым языком, ожидая новой жертвы.

— Агнеса, — позвал Даниэль, даже не оборачиваясь. — Смотри.

— НЕТ! — заорала я, дёргаясь в руках его людей так, что плечо — то самое, раненое плечо — пронзила острая боль. — НЕ СМОТРИ НА НЕГО, АЛИНА! ЗАКРОЙ ГЛАЗА! НЕ СМОТРИ!

Но Алина смотрела.

Смотрела на нож, который поднимался над её коленом.

— Что вы... — прошептала она. — Что вы делаете... НЕТ! НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА! Я НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА!

— Агнеса, — снова позвал Даниэль, и в его голосе было удовольствие. — Не отводи взгляд. Иначе я сделаю это с тобой.

И он замахнулся.

Я никогда не забуду этот звук.

Нож вошёл в колено Алины — прямо под коленную чашечку, где кожа тонкая, где сухожилия натянуты как струны. Лезвие пронзило мышцы, хрящи, кость — и вышло с другой стороны.

Алина закричала.

Это был крик, который я буду слышать в каждом своём кошмаре до конца жизни. Крик чистой, незамутнённой боли — той боли, которую не описать словами, потому что слова для неё слишком слабы. Кровь хлынула фонтаном, заливая стул, пол, белые носки Алины.

— ПРЕКРАТИ! — орала я, захлёбываясь слезами, слюной, кровью из разбитых губ. — ПРЕКРАТИ, УБЛЮДОК! ЭТО Я! ЭТО МЕНЯ ТЫ ДОЛЖЕН МУЧИТЬ! АЛИНА! АЛИНА, ДЕРЖИСЬ! ПОЖАЛУЙСТА, ДЕРЖИСЬ!

Второе колено.

Даниэль выдернул нож — с чавкающим звуком, от которого меня вырвало — и замахнулся снова. Этот удар был быстрее. Жестче. Лезвие вошло под углом, и я услышала, как хрустнула кость.

Алина уже не кричала. Она выла — низко, протяжно, как раненое животное. Её лицо было мокрым от слёз, из носа текла кровь — она прикусила язык? Или Даниэль задел что-то важное?

Даниэль поднял нож к лицу Алины.

Мы обе замолчали.

Он смотрел на её глаза — красивые, зелёные, наполненные ужасом и слезами. Он улыбался — нет, не улыбался, он наслаждался. Он вдыхал её страх как аромат дорогих духов.

— Красивые глаза, — прошептал он.

— НЕТ! — заорала я, но голоса уже почти не было. — НЕ ТРОГАЙ! НЕ НАДО!

Лезвие вошло в правый глаз Алины.

Медленно.

С наслаждением.

Алина дёрнулась — раз, другой — и замерла. Её тело обмякло на стуле. Глаз — то, что от него осталось — вытекал по щеке розовой, красной, чёрной жидкостью.

Она умерла.

Даниэль аккуратно — почти нежно — вырвал левый глаз. Целиком, с нервом, с кусочком плоти. Он повертел его в пальцах, любуясь, как ювелир любуется драгоценным камнем.

Потом он подошёл ко мне.

Опустился на корточки.

Поднёс глаз Алины к моему лицу.

— Красивые глаза, не так ли? — спросил он, насмехаясь. — Но твои, Искорка... — он замолчал, вглядываясь в мои глаза так, будто пытался запомнить каждый узор радужки, каждую трещинку в глубине, каждый отблеск света. — Твои ещё прекраснее. Я вырежу их сам. Когда-нибудь. Когда наиграюсь с тобой. А пока... пока я хочу, чтобы ты смотрела. Смотрела и помнила, кому обязана этим зрелищем.

Я сорвалась.

Не истерика — нет, это было что-то за гранью. За гранью страха, за гранью боли, за гранью человеческого понимания. Я стала животным. Обезумевшим, диким, бешеным зверем, который грызёт клетку, ломает зубы о прутья, разбивает морду в кровь, но не останавливается.

Я билась.

Я выла.

Я рвалась в руках его людей так, что один из них охнул — я вцепилась ему в лицо, оставляя глубокие царапины от виска до подбородка. Другой схватил меня за волосы, дёрнул назад — я лягнула его в пах с такой силой, что он рухнул на колени. Первый, тот, с расцарапанным лицом, попытался скрутить меня — я укусила его за руку, прокусила кожу, мышцы, почти до кости.

— ДЕРЖИТЕ ЕЁ! — рявкнул Даниэль, делая шаг назад. В его голосе впервые промелькнуло что-то похожее на удивление. — ЧТО ВЫ, КУСКИ ГОВНА, ДЕЛАЕТЕ?! ДЕРЖИТЕ!

Но меня было не удержать.

Я уже не чувствовала боли. Не чувствовала, как дёргается моё раненое плечо. Не чувствовала, как ногти ломаются о чужую кожу. Не чувствовала, как слёзы заливают глаза, смешиваясь с кровью и потом.

Я видела только одно: тело Димы. По частям. На столе.

И тело Алины. На стуле. С дырами вместо глаз.

И глаза её — настоящие, тёплые, живые — в руках Даниэля. Они смотрели на меня. Да, чёрт возьми, они смотрели! Безжизненные, мёртвые, вырванные из черепа — но они смотрели на меня, и в них не было обвинения. В них была любовь. Прощение. Понимание.

И от этого мне хотелось умереть.

— ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! — орала я, захлёбываясь криком, слезами, собственной кровью. — ОТПУСТИТЕ! ДАНИЭЛЬ! УБЕЙ МЕНЯ! НО НЕ СМОТРИ НА МЕНЯ ЕЁ ГЛАЗАМИ! НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ, УБЛЮДОК!

Трое его людей — третий выбежал из темноты — навалились на меня всем весом. Я упала лицом в пол, и кто-то сел мне на спину, прижимая к холодным доскам. Мои руки заломили за спину, надели наручники. Кто-то заткнул мне рот кляпом — грязной, вонючей тряпкой, от которой меня едва не вырвало.

Но я всё равно кричала. Сквозь кляп. Сквозь слёзы. Сквозь кровь.

Даниэль подошёл ко мне.

Он опустился на корточки, взял меня за подбородок, приподнял мою голову. Его пальцы были липкими от крови Алины. Он смотрел в мои глаза — расширенные, безумные, полные ненависти и страдания — и улыбался.

— Ты такая красивая, когда злишься, Искорка, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих губ. — Такая живая. Такая настоящая. Знаешь, что я сделаю с тобой потом? Я заставлю тебя смотреть, как я убиваю каждого, кого ты любишь. А потом, когда ты останешься совсем одна, я сделаю тебя своей. Полностью. Без остатка. И ты будешь благодарить меня за это.

Он поднёс глаз Алины к моему лицу. Положил его на мою щёку, и я почувствовала, как он — холодный, влажный, мёртвый — касается моей кожи.

— Запомни этот момент, — сказал Даниэль. — Запомни, как выглядят глаза твоей подруги, когда они смотрят на тебя в последний раз. И запомни, чья это вина.

Он встал.

— Отведите её в подвал, — бросил он своим людям, вытирая нож о свой рукав. — И сделайте так, чтобы она не сдохла до моего прихода. Я хочу наслаждаться ею ещё долго. И привяжите покрепче — эта сучка кусается.

Они потащили меня в темноту.

А я смотрела на стол — где лежал Дима по частям. На стул — где сидела мёртвая Алина с пустыми глазницами. На руку Даниэля — которая сжимала её глаз как трофей.

В темноте, прежде чем они захлопнули дверь, я услышала его голос — спокойный, довольный, почти нежный:

— Сладких снов, Искорка. Завтра у нас будет долгий день. Я тебя ещё такому научу...

_________

Тгк- Khatiovarii