Жестокое сердце во власти любви

Даниэль Беллуччи

__________________

«Иногда скорость нужна не чтобы успеть, а чтобы почувствовать: ты ещё жив. И резина ещё держит».

_______________________________

18 глава. Скорость

Я хотел ворваться в их дом, как ураган. Как чума. Как Бог, которому надоело ждать.

У Таира операция. У Тарона прострелена нога - моей рукой, моей пулей, моим удовольствием. Мои люди справятся с их охраной. Я уже видел это: дверь слетает с петель, их телохранители падают, даже не успев вытащить оружие. Я хотел видеть их лица в тот момент, когда они поймут: всё, игра кончена.

Но Стивен сказал: «Не рискуй».

Стивен - единственный, чей голос я иногда пропускаю сквозь фильтр своего внимания. Иногда. Когда в нём нет идиотских ноток. Он знает. Он видел, как я вырезал целый квартал в Палермо, потому что кто-то назвал меня «мальчиком». Он знает, что моё терпение - это стекло: на вид прозрачное и прочное, а внутри уже треснутое миллионом микроскопических линий. И достаточно одного удара.

Мне было плевать на его слова. Я уже надевал куртку - чёрную кожу, которая помнит запах чужой крови, въевшийся в швы. Проверял пистолет. Досылал патрон в патронник, когда он сказал:

«Мы нашли кое-что получше. Она идёт на квест».

Квест.

Я замер. Пистолет замер в моей руке. Потом улыбнулся - не губами, всем лицом, каждой трещиной внутри. О, это будет весело.

Мы решили поиграть с нашей девочкой. Ничего безобидного - просто посмотреть, как она корчится от страха. Как её глаза расширяются, когда она понимает, что от меня не спрятаться. Как её гордость рассыпается, как сухой песок сквозь пальцы. Я представлял это с таким удовольствием, что внутри разгорался голод - тот самый, утробный, который невозможно утолить ничем, кроме чужой агонии.

Но я увидел её с другим.

Он был высоким - но не выше меня. Русые волосы. Синие глаза. Телосложение накаченное - но до меня ему далеко, как до луны пешком. Я оценил его за секунду - и понял, что готов убивать. Не просто убивать. Уничтожать. Стирать его из существования так, чтобы даже воспоминания о нём выжгло калёным железом.

Она улыбалась ему. Она смеялась. Она касалась его руки. Она позволила ему прикоснуться к себе. К тому, что принадлежит мне.

Во мне что-то треснуло.

Не гнев. Гнев - это для слабаков, для тех, кто теряет контроль. Не ярость. Ярость - это топливо, я умею её использовать. Это было глубже. Темнее. Опаснее. Что-то, что я считал выжженным дотла много лет назад - в ту ночь, когда впервые взял в руки нож и понял, что не чувствую ничего, кроме удовольствия.

Я ошибался. Чувствовал. И это чувство называлось собственность.

Мне хотелось отрезать его губы, которые прикасались к ней. Вырвать его язык, которым он говорил с ней - как смел он вообще издавать звуки в её присутствии? Сломать его руки, которые гуляли по её телу - по её талии, по её плечам, по её спине. Медленно. С наслаждением. Так, чтобы он молил о смерти за секунду до того, как я перережу ему горло. И чтобы она смотрела. Чтобы она кричала.

Чтобы она поняла: этот мир принадлежит мне. И она в нём - моя вещь.

Я уничтожу его. И тебя, моя Искорка. Ты поплатишься за то, что позволила ему быть рядом. За каждый его вздох в твою сторону. За каждую улыбку ему. Обещаю. Ты будешь плакать, стоя на коленях, и умолять о пощаде. А я буду смотреть. И улыбаться.

После того как они попрощались, мои люди последовали за ним. Три машины. Восемь человек. Но он будто сквозь землю провалился. Они искали его несколько часов - обыскали каждый переулок, каждый подъезд, каждую машину в радиусе километра. Даже канализационные люки открывали. Безуспешно.

Это бесило. Меня сложно вывести из себя - я сам себя вывожу, когда хочу. Но это... это было как заноза под ногтем. Я чувствовал - он не обычный парень. Такие не исчезают бесследно. Но я не мог позволить этому испортить вечер.

В это время мы уже играли с Искоркой и её друзьями. Наблюдали через камеры - каждый их шаг, каждый вздох, каждую дрожь. Видели их страх, их кровь, их отчаяние. Это было изумительно. Как симфония. Как опера, в которой главная партия - чужой крик.

Но я не мог забыть того парня. Его лицо врезалось в память, как клеймо. Как пощёчина, которую я ещё не отплатил. Я хотел отыграться на ней.

Она собирала части тела Димы как пазл. Это было увлекательно - смотреть, как её руки дрожат, когда она прикасается к отрубленной конечности. Как её лицо бледнеет, когда она понимает, чьё это тело. Как её глаза расширяются от ужаса. Я вспоминал её крики, когда она боялась за свою подругу. Как умоляла. Я вырвал глаз её подруги детства. Зелёные глаза Алины были прекрасны - такие яркие, такие живые, такие напуганные перед смертью. Когда Агнесу увели я засунул этот глаз в рот уже мертвой Алине.

Её глаза были изумительнвми. Но глаза моей Искорки ни с чем не сравнятся. Я знаю это. Я проверю это. Скоро.

______

Я вхожу в подвал.

Первое, что я вижу, - она сидит на грязном полу, грязная, в крови - своей и чужой. Голова опущена на грудь, волосы спутаны, свисают грязными сосульками. Её одежда превратилась в лохмотья, пропитанные кровью, водой, грязью. Она пахнет страхом и смертью. Я вдыхаю этот запах - он сладкий, как переспевший персик.

Но услышав меня, она подняла голову.

Лучи солнца из маленького зарешечённого окна упали на её лицо - ослепили её, заставили зажмуриться на секунду, а потом открыть глаза. И эти глаза... эти глаза засияли так ярко, что я застыл.

Голубые. Чистые. Полные ненависти. Полные жизни.

Они горели в полумраке подвала, как два океана, как два вызова, как два обещания. Я смотрел в них и видел себя - искажённого, отражённого в её зрачках. И впервые в жизни мне не понравилось то, что я увидел.

Я хотел сделать ей больно. Хотел пытать её. Хотел услышать, как она кричит, как молит о пощаде, как её гордость рассыпается в прах. Но я вспомнил о том, что она гонщица. Адреналин - её наркотик. Скорость - её жизнь. Как и моя. И я захотел ещё немного поиграть.

Я сел перед ней на корточки. Колени хрустнули.

Она смотрела на меня. Я смотрел на неё.

Она не плакала. Не билась. Не кричала. Просто смотрела. Другой мог бы подумать, что она сломалась - пустые глаза, безразличное лицо, обмякшее тело. Но я всё ещё чувствовал этот огонь. Он тлел под пеплом, ждал своего часа, копил силы. И это бесило. И это заводило.

- О тебе сейчас позаботятся слуги, - сказал я. Голос был спокойным, почти ласковым. - А ты, как хорошая девочка, ведёшь себя прилично. Поняла?

Она молчала. Смотрела. Не отвечала.

Я взял её за раненое плечо. Надавил. Пальцы впились в повязку, продавили бинты, коснулись открытой раны - влажной, горячей, живой. Я почувствовал, как её мышцы напряглись, как тело выгнулось от боли. Она застонала - сквозь зубы, сдерживаясь, не позволяя себе закричать. Но не произнесла ни слова. Не попросила пощады.

Это было даже лучше, чем крик. Это было сопротивление. А сопротивление нужно ломать. Медленно. С наслаждением.

Я вышел. Вышел на улицу.

Свежий воздух ударил в лицо - холодный, резкий, пахнущий осенью и свободой. Я вдохнул полной грудью. В лёгкие попал запах мокрого асфальта и бензина - запах скорости.

- Подгоните мне два профессиональных мотоцикла и подготовьте гоночную трассу, - отдал я приказ. - И стекло. Много стекла. На трассу высыпьте битое стекло - на третьем и пятом повороте. Пусть знает, что асфальт не прощает ошибок.

Охрана кивнула и разбежалась выполнять.

Ко мне подошёл Вал.

- Босс, - сказал он, понижая голос до шёпота, как будто стены могли услышать. - Стивен следит за состоянием Таира Сильвестри. Операция на ноги прошла успешно. Он ещё в коме. Его охраняют сотни людей, и там повсюду камеры. Пройти через них - самоубийство.

Я лишь кивнул, не глядя на него. Таир жив. Это плохо. Но не сейчас. Сейчас у меня другое развлечение.

Я обернулся, услышав маленькие тихие шаги. Шаги человека, который боится наступить на что-то острое.

В нескольких шагах от меня стояла Агнеса.

Она была в чёрном свободном костюме - мешковатом, скрывающем её фигуру. Волосы собраны в косу - аккуратную, тугую, как верёвку на виселице. Она смотрела на меня. Не отводила взгляд.

Служанка - длинноногая, с ярким макияжем и наглой улыбкой - заговорила первой:

- Господин... Она не хотела надевать этот обтягивающий костюм... Но думаю, она смотрелась бы на мне более сексуально.

Она говорила игриво, почти мурлыкая, и подошла ко мне, лапая мой торс. Пальцы скользнули по мышцам - медленно, намеренно, как по клавишам пианино.

Я не смотрел на неё. Я смотрел на Агнесу.

Она, как всегда, сделала всё по-своему. Видимо, не даст мне, сука, посмотреть на её тело. Ну что ж. Я найду другой способ.

- Говорят, вы любите, когда ротик занят делом, - прошептала она. - Я очень хорошо умею молчать. И не только молчать.

Даниэль не двигался. Не смотрел на неё. Смотрел на Агнесу - на её сжатые кулаки, на побелевшие костяшки, на то, как она кусает губу, чтобы не закричать.

- Видишь, Искорка? - сказал он, обращаясь к Агнесе, игнорируя служанку. - Все хотят мне угодить. Все, кроме тебя.

Служанка восприняла это как поощрение. Она прижалась к нему бедром, провела рукой по ремню брюк, почти касаясь пряжки.

- Я могу быть лучше, чем она, - мурлыкнула она. - Я буду стонать так, как вы любите. Я буду...

Я вытащил пистолет. Без слов. Без предупреждения. Без единой эмоции на лице. Приставил дуло к руке служанки - прямо к запястью, где под тонкой кожей пульсирует жизнь - и нажал на спуск.

Выстрел разнёсся по двору, ударил в стены, вернулся эхом, умноженным на десять. Служанка завопила - от боли, от неожиданности, от ужаса. Кровь брызнула из простреленной руки, заливая её платье, мою руку, асфальт под ногами. Она рухнула на колени, зажимая рану, и завыла - громко, протяжно, как раненое животное.

Агнеса дёрнулась - всем телом, как от удара током, - и закрыла уши руками. Слёзы текли по её лицу, но она не смотрела на служанку. Она смотрела на меня.

- Господин... - простонала служанка, её голос был мокрым от крови и слюны. - Я... я не хотела...

Я схватил её за челюсть. Резко. Пальцы впились в щёки, сдавили кости, заставили её рот открыться. Она пискнула - от неожиданности, от боли, но не сопротивлялась. В её глазах всё ещё горела надежда. Она думала, что это игра.

- Открой ротик, милая, - сказал я. Голос стал почти нежным. Ласковым. Такими голосами говорят с любовницами. И с теми, кого собираются убить. - Ты же хотела, чтобы он был занят делом.

Она послушалась. Открыла рот широко, даже высунула язык - игриво, с вызовом. Не смотря на боль.

Он вставил дуло ей в рот. Глубоко. Так, что её глаза расширились от ужаса, когда она поняла. Поняла всё. Что никакой игры не будет. Что её жизнь кончится здесь, на коленях, с железом во рту.

Она захрипела. Попыталась отодвинуться. Он держал крепко.

- Зажмурься, сладкая, - сказал он. - Будет громко.

И нажал на спуск.

Звук был глухим - приглушённым плотью и кровью. Голова служанки дёрнулась назад - затылок разлетелся осколками черепа, мозг брызнул на стену, на асфальт, на мои ботинки. Тело рухнуло, как подкошенное - сначала на колени, потом вперёд, лицом в лужу собственной крови. Оно ещё несколько секунд конвульсивно дёргалось - пальцы царапали асфальт, оставляя кровавые полосы, ноги судорожно бились о землю - а потом замерло.

Тишина.

Я посмотрел на свои ботинки. Мозг. Серое вещество, перемешанное с кровью. Я вытер подошву о её платье.

- Обидно, - сказал он спокойно. - Говорила, что умеет стонать. А так и не застонала ни разу. Не оправдала ожиданий.

Агнеса дёрнулась и побежала. В противоположную сторону, крича. Не звала на помощь - просто кричала, от ужаса, от боли, от того, что её психика не выдерживала перегрузки.

Мои люди схватили её - двое, здоровенные, с железными руками, - и потащили ко мне.

В это время подогнали два мотоцикла - чёрные, блестящие, профессиональные. Двигатели ещё не остыли с прошлой гонки.

- Она сейчас не в состоянии. Попадёт в аварию. На гоночную трассу поедет со мной. Её мотоцикл пригоните сами.

Вал, стоящий рядом, кивнул. Сел на её мотоцикл, завёл двигатель - он взревел, выпустив клуб сизого дыма, - и уехал. Дорога туда занимала около получаса.

Агнесу притащили. Она стояла передо мной, рыдая - не громко, не надрывно, а тихо, сдавленно, как будто боялась, что за крик её снова накажут.

- Отпустите! - голос сорвался на всхлип. - Мне больно!

Первый раз она подала голос. Не крик, не мольба - просто констатация факта. Ей больно.

Я увидел, что её держат за плечо. За то самое - простреленное. Пальцы охранников впивались в повязку, сжимали рану, и по её руке снова текла кровь - тёмная, густая, почти чёрная в свете уходящего солнца.

Твари.

Только я могу причинять ей боль. Только я имею на это право. Только мои пальцы должны оставлять следы на её теле.

Я направил пистолет на них. Охранники съёжились - плечи вжались в головы, руки дрогнули, глаза расширились от ужаса. Один из них даже зажмурился, ожидая пули.

- СТОЙ! - отчаянно завопила Агнеса.

Я посмотрел на неё. Её глаза - эти два голубых океана - были полны слёз. И чего-то ещё. Чего-то, что я не мог распознать.

- Хотя бы их не убивай, - сказала она, задыхаясь, хватая ртом воздух. - Я сделаю всё... Всё, что скажешь... Но не убивай никого больше... Пожалуйста...

Охранники переглянулись. В их глазах - удивление, непонимание, страх. Она защищает их. Тех, кто только что держал её за раненое плечо. Тех, кто тащил её по земле. Тех, кто - если бы я приказал - убили бы её без колебаний.

Они медленно отпустили её и отступили на шаг, не сводя глаз с моего пистолета.

- Ушли все, - сказал я. - Тело служанки убрать. Живо. И чтобы ни пятнышка крови. Если увижу хоть каплю - следующий выстрел будет в чей-то глаз.

Они закивали и разбежались. Двое схватили безжизненное тело за ноги и потащили в сторону подсобки - голова безвольно моталась по асфальту, оставляя кровавый след. Другие бросились к воротам за швабрами и вёдрами. Остальные разошлись по периметру, делая вид, что ничего не случилось.

Я взял шлем.

Агнеса стояла передо мной, глядя испуганным взглядом. Но не на меня - на мотоцикл. На чёрную блестящую машину, которая ждала её.

Я не спрашивал разрешения. Я просто натянул шлем ей на голову - грубо, резко, застёгивая ремешок так, что он впился ей в подбородок. Стекло шлема было прозрачным - я хотел видеть её глаза. Она охнула, но не сопротивлялась. Замерла. Ждала.

Я сел на мотоцикл. Завёл двигатель - он взревел, вибрируя между ног, и эта вибрация отдавалась в позвоночнике, в руках, в зубах. Я чувствовал мощь. Триста лошадей подо мной. И одна - за спиной.

- Сядь, - приказал я.

Она стояла. Не двигалась. Смотрела на меня расширенными глазами сквозь стекло шлема.

- Боишься скорости, Искорка? - спросил я с насмешкой.

Я знал, что скорость - её сила. Я знал, что она боится не скорости. Она боится сесть со мной. Потому что знает: она будет прижата ко мне. К моему телу.

Она топнула ногой. Как маленький ребёнок.

- Не боюсь!

Я усмехнулся. Мой вид оставался спокойным. Спокойствие - это броня, которую никто не может пробить.

- Сядь, Искорка. Живо. Иначе за себя не ручаюсь.

Она выдохнула - обречённо, тяжело, как перед прыжком в пропасть - и медленно села сзади. Но она не прикоснулась ко мне. Она держалась за край сиденья, выгибая спину, стараясь не касаться моего тела. Я чувствовал её дыхание - прерывистое и испуганное.

Моё терпение лопнуло.

Я встал, схватил её за талию - пальцы впились в её хрупкое тело, я чувствовал каждое ребро - приподнял. Её ноги обвили мой торс от неожиданности, и я сел обратно, зажав её между собой и рулём. Она начала сопротивляться - била кулаками по моей груди, кричала, что так нельзя, обещала держаться за мою спину. Её удары были слабыми, беспомощными - у неё не было сил. Но она не сдавалась. Даже сейчас. Даже прижатая ко мне, зажатая в ловушку моего тела, она боролась.

- Пусти! - кричала она. - Так нельзя! Это небезопасно!

Я не ответил. Я нажал газ.

Мотоцикл рванул с места - резко, как выстрел. Она вскрикнула и вцепилась в мои плечи - не потому, что хотела. Потому что иначе упала бы.

Нас смотрели. Люди в машинах открывали окна, щёлкали камерами на телефонах, перешёптывались, показывая пальцами. Думали, что мы пара. Пара с этой сукой.

Мне было плевать. Пусть думают, что хотят. Пусть фотографируют. Пусть завидуют.

Но Агнесе стало не по себе. Я чувствовал, как она напряглась, как опустила голову, пряча лицо от чужих взглядов. Она ненавидела это. Ненавидела, что её видят рядом со мной. Ненавидела, что кто-то мог подумать, будто она со мной по своей воле.

На светофоре я остановился. Открыл её стекло. Своё тоже.

Её голубые глаза встретились с моими. Она растерялась - на секунду, всего на секунду, - и отвела взгляд. Слишком поздно. Я уже видел. Я уже запомнил.

Люди из соседних машин снова фотографировали. Она стала ёрзать - отодвинулась, насколько могла, вжалась в мою спину, спряталась.

Через несколько минут мы приехали на подготовленную трассу.

___

Я встал, держа Агнесу на руках - не отпуская, не давая спрыгнуть. Она замерла - боялась, что я сделаю с ней что-то. Или просто устала бояться.

А потом я резко отпустил её.

Она упала на землю, вскрикнув - от боли, от неожиданности, от унижения. Смотрела на меня снизу вверх с ненавистью. Такой чистой, такой бешеной ненавистью, что мне захотелось рассмеяться.

Она сняла шлем. Я тоже.

- Что ты задумал? - спросила она. Её голос дрожал - от страха, от холода, от того, что она ещё не поняла, что происходит.

Она смотрела на трассу - и в её глазах промелькнуло восхищение. Она не удержала его, не скрыла. Я заметил. Она любит скорость. Она живёт адреналином. И сейчас, несмотря на страх, несмотря на боль, несмотря на меня - она хотела этого.

- Правила таковы, Искорка, - сказал я. Голос был спокойным, как поверхность озера перед штормом. - Победишь - исполню одно желание. Проиграешь - я сделаю тебе очень больно.

Она замерла. На секунду в глазах - страх. Настоящий, животный страх человека, который знает, что я способен на всё.

А потом - вызов.

Настоящий, живой, дикий вызов. Огонь, который я хотел погасить, вспыхнул с новой силой.

- Идёт, розовый пупсик, - сказала она. С насмешкой. Дерзко. Почти весело. Словно мы играли в какую-то игру. Словно не было убитой подруги. Словно не было расчленённого парня. Словно не было служанки с вырванной челюстью.

Словно она не боялась меня.

Она села на другой мотоцикл, который подогнали мои люди. Он был её - я знал. Я специально приказал пригнать его. Она сидела на нём, пытаясь освоиться - проверяла ручки тормоза, сцепления, газа. Её движения были уверенными - профессиональными. Она делала это тысячи раз.

- А я совсем забыл о своей новой кличке, Агнеса, - сказал я тихо, с угрозой. Голос понизился до рыка.

Она замерла. Ждала гнева. Ждала боли.

Я развернулся, надел шлем и сел на свой мотоцикл.

Но это не конец. Я не забываю. Я отомщу с процентами.

_________

Девушка в центре трассы. Полуобнажённая, в блестящем топе и коротких шортах. В её руках - два флага. Чёрный и красный.

Даниэль и Агнеса на старте. Два мотоцикла. Два шлема. Два двигателя, рычащих в унисон - низко, злобно, нетерпеливо.

Флаги падают.

Они срываются с места, как выстрел. Сто километров в час. Сто пятьдесят. Двести.

Даниэль впереди. Он знает трассу - каждый поворот, каждую кочку, каждое опасное место. Он вжимается в бензобак, его тело - продолжение мотоцикла. Шины визжат на поворотах, искры летят из-под колёс.

Третий поворот. Стекло. Тысячи осколков, разбросанных по асфальту, сверкают в свете фар, как россыпь бриллиантов. Даниэль проходит сквозь них, не сбавляя скорости - шины режут осколки, крошат их в пыль, разбрасывая по сторонам. Звук - как миллион разбитых зеркал.

Агнеса не отстаёт. Она ниже ростом, легче, её мотоцикл более манёвренный. Она проходит повороты там, где Даниэль сбавляет скорость, - вжимается в асфальт коленом, почти касается его, проскальзывает в щели между осколками. Она обгоняет его на первом же сложном повороте - проскальзывает по внутреннему радиусу, где стекла меньше, потому что их ещё не разбросало колёсами.

Даниэль улыбается под шлемом. Первая, кто смогла его обогнать. Первая, с кем он гоняется на равных.

Но ненадолго.

Он превышает скорость до смертельного. Двести пятьдесят. Триста. Мир за стеклом шлема превращается в размытое пятно. Ветер воет в ушах, срывает слёзы. Он обгоняет её - резко, дерзко, подрезая - и вырывается вперёд. Его колесо поднимает облако стеклянной пыли, которая оседает на её шлеме, на её плечах, на её руках.

Она не сдаётся. Она сжимает руль так, что костяшки белеют, и давит газ до упора. Мотоцикл дрожит, вибрирует, готовый разорваться. Пятый поворот - снова стекло, но теперь крупные осколки, размером с ладонь, острые, как бритва. Она проходит их, чудом удерживая равновесие, но одно колесо наезжает на край осколка, и мотоцикл на секунду теряет сцепление. Она выравнивает - инстинктивно, на рефлексах, на том уровне мастерства, который не даётся годами тренировок, а рождается в крови.

Она видит - не может догнать по прямой. Он слишком быстр.

Но она замечает склон.

Крутой, почти вертикальный подъём в стороне от основной трассы. Рискованный. Смертельный. Если упадёт - разобьётся насмерть. Если нет - выиграет.

Агнеса резко уходит в сторону.

Она врубает газ до упора. Мотоцикл взлетает на склон - вверх, почти вертикально. Она не едет - она летит. Ветер бьёт в лицо, шлем трещит по швам, мотоцикл дрожит, вибрирует. Стеклянная пыль из-под колёс поднимается в воздух, сверкая на солнце, как фейерверк.

Верхняя точка.

На секунду она зависает в воздухе - между небом и землёй, между жизнём и смертью, между победой и падением.

А потом - приземление.

Мотоцикл врезается в асфальт, высекая сноп искр и стеклянной крошки. Агнеса чудом удерживает равновесие - её тело работает как единый механизм, руки на руле, ноги на подножках. Она не падает. Она выравнивается.

И продолжает гонку.

Даниэль смотрит на неё сквозь стекло шлема и не верит своим глазам.

Она... блядь, а она смелая сука.

Она впереди. На несколько метров - но впереди.

Он давит газ. Его мотоцикл рычит, выплёвывая огонь. Он вжимается в бензобак, сокращая разрыв, но она не сдаётся. Она не оглядывается. Стекло на трассе хрустит под колёсами, разлетается в стороны, царапает покрышки.

Финишная прямая. Пятьсот метров. Триста. Сто.

Колёса почти касаются друг друга.

Она нажимает на газ. Последний рывок.

Она пересекает черту первой.

Даниэль подъезжает к финишу. Заглушает двигатель. Тишина. Только потрескивает горячий металл и где-то далеко кричат птицы.

Агнеса уже стоит на земле - без шлема, с мокрыми от пота волосами, тяжело дыша. Её лицо красное, глаза горят, на лбу - ссадина, из которой сочится кровь. Она вся дрожит. На её руках и ногах - мелкие порезы от стекла, которое разлеталось из-под колёс. Кровь смешивается с потом и стеклянной пылью.

- Я ПОБЕДИЛА! - закричала она. - Я ПОБЕДИЛА!

Она смеялась. Искренне, громко, от всей души. Слёзы счастья текли по её щекам, смешиваясь с потом и дорожной пылью. Она подпрыгивала, кружилась на месте, обнимала себя руками. Стеклянная крошка хрустела под её босыми ногами.

А потом она почувствовала его взгляд.

Улыбка сползла с её лица, как маска, которую сорвали. Она замерла. Посмотрела на него. Её глаза были красными - от ветра, от скорости, от слёз. Но не от страха.

Впервые Даниэль видел её взгляд, наполненный красными прожилками - воспалёнными, уставшими, живыми.

И от этого его воротило. Хотелось задушить её - чтобы её глаза не были такими красочными. Такими живыми. Такими невыносимо прекрасными.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё.

Ветер трепал её волосы. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. На трассе сверкали миллионы осколков стекла - как осколки зеркала, в котором отражалась их игра.

Она была жива. Она победила. Она стояла перед ним - сломленная, грязная, истекающая кровью, с порезами от стекла на каждом сантиметре открытой кожи - и смотрела на него с ненавистью.

Даниэль понял: он никогда не отпустит её. Никогда. Не отпустит, пока не сломает.

________________________

Конец главы

P.S. Мои мысли, которых нет в этой истории - в Telegram: Khatiovarii.