16 глава. Убежище страха
Агнеса Сильвестри
Нас завели в комнату. Я поняла это по эху шагов - пространство было огромным, пустым, с потолком, терявшимся где-то в далёкой черноте. Запах сырости сменился другим: формалин, старое железо и что-то приторно-сладкое, тягучее, как застывающий сироп. Этот запах наползал из вентиляции, обволакивал лицо, лез в нос, и к горлу подкатила тошнота - густая, кислая, нестерпимая.
Я подавила рвотный позыв. Сглотнула.
- Стоять, - скомандовал голос из микрофона. Теперь он звучал не из динамика над головой, а отовсюду - из стен, из пола, из самой тьмы за мешком. Он просачивался в уши, как холодная вода, заставляя барабанные перепонки пульсировать.
Мы замерли.
Я слышала справа тяжёлое, рваное дыхание Димы - он дышал как загнанная лошадь, всхлипывая на выдохе. Слева - тихие, сдавленные всхлипы Алины. Я чувствовала - её трясёт. Мелкой, судорожной дрожью. Меня тоже трясло.
Плечо ныло. Пульсировало в такт сердцу, и каждый удар отдавался горячей волной в правой руке. Под мешком лицо горело, кожа зудела от спёртого воздуха и чужого запаха - запаха предыдущих игроков. Их страха. Их пота. Их крови.
- Добро пожаловать в Убежище, - голос стал ниже, почти шёпотом, но каким-то интимным, будто он стоял прямо за ухом, дышал в затылок. - Администратор уже объяснил вам правила. Не бить актёров. Идти на свет. Это детский сад. А теперь, взрослые, слушайте. Внимательно. Это важно.
Он сделал паузу. Где-то далеко за стеной скрипнула дверь - долгий, медленный, рвущий нервы звук.
- Сорок три года назад здесь располагалась частная клиника для подростков. Для тех, кого родители хотели забыть. Тех, кто видел то, чего не должно существовать. Тех, кто слышал голоса. Тех, кто ночью рисовал на стенах кровью из разбитого зеркала. Главный врач, Генри Мортон, проводил экспериментальную терапию. Он запирал пациентов в комнатах, наполненных их самыми сильными страхами. И не выпускал, пока те не переставали бояться. Сутки. Двое. Неделю.
Он понизил голос до шороха:
- Некоторые умирали от ужаса ещё до того, как открывали дверь. Их сердца останавливались в темноте. Их тела находили с открытыми глазами и застывшей улыбкой. Мортон записывал это в журнал как «успешную десенсибилизацию».
Он сделал паузу. Я услышала, как Дима всхлипнул.
- Но самую страшную ночь никто не забыл. В канун Хэллоуина - ночь, когда грань между мирами тоньше бритвы - семеро пациентов сбежали из палат. Они нашли доктора Мортона в его кабинете. Он пил виски и слушал классическую музыку. Они убили его. Не быстро. Не милосердно. Скальпелями. Своими руками. Теми самыми, которыми он отрезал их страхи.
Голос зашипел, будто динамик проглатывал собственные слова.
- Те семеро детей исчезли. Их не нашли. Но работники клиники шептались, что по ночам они возвращаются. Они выросли. Их тела стали большими, сильными, искажёнными годами ненависти. Но их разум - их разум остался в ту ночь. В ту секунду, когда первый скальпель вошёл в горло доктора.
Он замолчал. Тишина давила на уши, и в этой тишине я услышала шаги. Кто-то отделился от нас. Дима? Его дыхание исчезло.
Динамик зашипел снова.
- Сегодня вы войдёте в крыло, где произошло убийство. Ваш друг Дима уже внутри. Мы спрятали его в кабинете доктора. Но путь туда закрыт. Вам нужно собрать три реликвии. Останки тех детей. Кость. Зуб. Прядь волос. Без них дверь не откроется. Реликвии спрятаны в трёх комнатах. В каждой комнате - не актёр. Не человек в маске. Тот, кого вы боитесь по-настоящему. Тот, кто живёт в ваших кошмарах с детства. Тот, чьё имя вы не произносите вслух. Вы должны пройти испытание и забрать реликвию.
Он сделал паузу, и в этой паузе скрипнул пол прямо у меня за спиной.
- Если пройдёте - попадёте к Диме. Если нет - чистильщики придут за вами. Те самые семеро детей. Они выросли. Но не повзрослели. Их инструменты настоящие. Бензопила - без цепи, но звук сведёт вас с ума. Бита - настоящая, с гвоздями. Электрошокер - до сорока тысяч вольт. Никто не умирал. Но боль - настоящая. Кровь - настоящая. Запись идёт. Зрителям нравится.
Мне стало страшно не на шутку.
Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони до крови.
- Это незаконно, - прошептала я. - Это грёбаное безумие.
- Ты подписала согласие, Агнеса, - голос почти мурлыкал. - В мелком шрифте. Пункт 47, абзац 3. Читать надо внимательнее. Особенно когда подписываешь отказ от права на иск.
У меня похолодело внутри. Я вспомнила ту бумагу в регистратуре. Длинную, скучную, с сотней параграфов. Девушка за стойкой улыбалась так сладко, так искренне. «Это просто формальность», - сказала она.
Мне стало реально страшно.
- Как мы узнаем, что делать? - спросила Алина. Её голос не дрожал. Она не позволила ему дрожать.
- В каждой комнате будет подсказка. Читайте стены. Слушайте звуки. Доверяйте интуиции. Или не доверяйте. Это ваш выбор. Это всегда ваш выбор.
- Если вам станет невыносимо страшно - начнётся паническая атака, вы потеряете контроль, начнёте кричать или плакать - покажите на камеру крест, и игра будет остановлена. Мы выведем вас. Отвезём в комнату отдыха. Дадим тёплое молоко и одеяло.
Но.
Он сделал паузу, и в этой паузе я услышала, как за стеной кто-то заплакал. Детский плач. Высокий, надрывный, бесконечный.
- Если вы выйдете, Дима останется внутри. Его шансы упадут до нуля. Он будет один. С ними. А они любят играть в долгие игры. Очень долгие.
Алина сжала мою руку. Её пальцы были ледяными и дрожали так сильно, что я чувствовала вибрацию в своих костях.
- Мы не выйдем, - сказала Алина - Мы найдём его.
- Отличный ответ, - голос почти мурлыкал. Почти. Где-то в его интонации проскользнуло что-то тёплое, почти человеческое. - Время пошло.
И вдруг - касание.
Холодное. Липкое. Металлическое.
Чьи-то пальцы - длинные, неестественно длинные, с ногтями, которых не должно быть у человека, - схватили мои запястья. Сильные. Грубые. Немилосердные.
Пластиковые хомуты защёлкнулись с сухим, злым щелчком - сначала на левой руке, потом на правой.
Я дёрнулась.
Боль прострелила правое плечо - острая, белая, как электрический разряд. Я закричала. Из горла вырвался звук, которого я никогда от себя не слышала, - звериный, низкий, полный ужаса.
Кровь хлынула по руке. Горячая, густая, липкая. Она заливала ладонь, капала на пол. Кап-кап-кап. В тишине комнаты это звучало как метроном смерти.
Рядом закричала Алина. Тонко, отчаянно, и её крик оборвался так же внезапно, как начался, - будто кто-то зажал ей рот ладонью.
Я услышала шаги. Отдаляющиеся. Её уводили. Её тащили куда-то в темноту, и она не сопротивлялась - только всхлипывала, коротко, судорожно.
- СНИМАЙТЕ МЕШКИ! - голос из динамика взорвался угрозой, стены задрожали, и с потолка посыпалась труха. - СЕЙЧАС ЖЕ!
Одной свободной рукой - правую сковал хомут, но левая, окровавленная, двигалась - я рванула мешок.
Вокруг - темнота.
Но не обычная. Не та, к которой привыкают глаза. Эта темнота была живой. Она дышала. Она двигалась, перетекая, как густая чёрная жидкость, и в ней что-то пульсировало. Кровавый свет. Слабый, далёкий, но пульсирующий в такт моему сердцу. Красный, густой, как свежая рана.
Я оказалась в большой комнате. Стены - бетонные, в трещинах, из которых сочилась какая-то бурая жидкость. Пол - кафельный, но плитки вырваны, а под ними - утрамбованная земля, пахнущая гнилью и чем-то сладковатым, разлагающимся.
Первое, что я увидела, - клетка.
Большая, ржавая, с прутьями толщиной в два пальца. На прутьях - что-то бурое. Я не хотела думать, что это. Не хотела знать.
Внутри клетки - человек.
Мужчина. Одна рука привязана цепью к потолку, запястье вывернуто под неестественным углом - сустав смотрел в другую сторону, кожа натянулась, готовая лопнуть. Он сидел на коленях и раскачивался. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Монотонно, как маятник.
Я оглянулась.
Алины нет. Димы нет.
Я одна.
В комнате только я и он.
- Ос...во...боди... меня... - его голос - надтреснутый, как гнилое дерево под топором. - ОСВОБОДИ МЕНЯ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ВЫЖИТЬ!
Он вскинул голову.
Я отшатнулась.
Капюшон - старый, пропитанный чем-то - скрывал лицо, но я видела подбородок. Небритый, в засохшей крови. Кожа на подбородке была странной - не человеческой, слишком бледной, почти синей, с венами, проступающими на поверхности.
Глаза - жёлтые. Безумные. Горящие в темноте, как угли. В них не было зрачков. Только жёлтое, пульсирующее, голодное свечение.
Он бросился на прутья. Клетка загудела. Застонала. Цепь зазвенела с такой силой, что искры посыпались из звеньев. Он рычал - низко, гортанно, по-звериному - и царапал металл ногтями, оставляя на ржавчине белые полосы.
Я прижалась к стене. Сердце остановилось на одно бесконечное мгновение, а потом забилось снова - слишком громко, слишком больно, слишком быстро. Я слышала его в ушах. Я чувствовала его в горле.
- Тихо-тихо-тихо, - вдруг его голос смягчился. Стал почти ласковым. Тёплым. Убаюкивающим. - Мышонок... напугал я тебя?
Он затих так же внезапно, как и бросился. Прижался лбом к прутьям. Свет упал на его лоб - и я увидела шрамы. Множество шрамов. Старых, белых, пересекающихся, как карта неизвестной страны. Кто-то резал его. Много раз. Долго. Со знанием дела.
- Найди ключ, - прошептал он. Шёпот стелился по полу, как туман. - Освободи меня. Без меня ты не найдёшь Алину. Я знаю, где её заперли. Я видел, куда её утащили. Только отопри. Только отопри, мышонок.
Я стояла не двигаясь. Дрожала. Кровь всё ещё капала с правой руки - теперь медленнее, гуще, будто рана начинала свёртываться.
В комнате пахло железом, кровью, потом и тем приторно-сладким запахом, от которого тошнило. Я поняла, что это было. Гниющие фрукты. Переспелые, червивые, распадающиеся на волокна.
Я осмотрелась.
В углу - старый металлический стол. Хирургический, с поддоном для жидкостей. На нём в строгом порядке, как на витрине, были разложены инструменты.
Скальпели. Разных размеров. Некоторые с зазубринами.
Щипцы. С длинными ручками, для вырывания.
Пила. Костная. С крупными зубьями, в коричневых разводах.
Ножи. Настоящие. С лезвиями, от которых шёл холод даже на расстоянии.
Я видела отблески лезвий. Своё отражение в металле - искажённое, размазанное, с огромными глазами, полными ужаса.
Среди инструментов, на куске чёрной бархатной ткани, лежал ключ. Большой, ржавый, с резной головкой в виде черепа. У черепа не хватало одного зуба. Золото в глазницах отсвечивало тусклым жёлтым.
Я взяла ключ левой рукой. Пальцы дрожали так сильно, что я чуть не уронила его дважды. Металл оказался холодным и липким. И одновременно тёплым. Живым.
- Умничка, - прошептал он из клетки. - Моя умничка. Теперь отопри.
Я подошла к клетке. Прутья были холодными и шершавыми, покрытыми чем-то, что хрустело под пальцами. Соль? Кровь? Я не хотела знать.
Замок - старый, амбарный, с огромной скважиной. Я вставила ключ. Он вошёл с влажным, чавкающим звуком, будто замок был не металлическим, а живым. Плотью.
Я повернула.
Механизм щёлкнул громко, как выстрел. Цепь упала на пол с лязгом, от которого зазвенело в ушах.
- Умничка... - повторил он. Потирал освобождённое запястье. Тёр его круговыми движениями, и кожа под пальцами странно перетекала, будто костей внутри не было. - А теперь найди ключ от следующей двери. Он в ящиках. Вон там.
Он махнул рукой в темноту. Я повернулась, делая шаг к ящикам, стоящим у дальней стены.
И свет погас.
Полностью. Даже кровавый. Даже отблесков не осталось.
Тьма сомкнулась вокруг - плотная, давящая, живая. Она была не пустотой. Она была чем-то. Она дышала. Она пульсировала. Она сжималась вокруг меня, как мышцы вокруг проглоченной пищи.
Я не видела своей руки перед лицом. Не чувствовала границ комнаты. Только пол под ногами - холодный, липкий, неровный.
В закрытую дверь кто-то постучал.
Тук-тук-тук.
Три удара. Вежливых. Почти нежных. С аккуратными паузами.
Я замерла. Дышать стало трудно. Воздух будто превратился в кисель.
«Это игра, - сказала я себе. - Это просто игра. Всё будет хорошо».
У меня по спине пробежала мелкая, злая дрожь. Волосы на затылке встали дыбом. Я чувствовала каждый волосок, каждый нерв под кожей.
Тишина.
И вдруг - удар.
Сильный, тяжёлый, будто в дверь били молотком - или чьей-то головой. Дверь прогнулась внутрь, дерево треснуло, из щелей брызнула труха и ещё что-то влажное, тёмное.
БАМ!
Второй удар. Дверь выгнулась ещё сильнее. Петли заскрежетали - жалобно, устало, предсмертно.
БАМ!
Я развернулась, чтобы бежать. И врезалась во что-то.
Твёрдое. Горячее. Живое.
Мужская грудь. Широкая, как стена. Твёрдая, как бетон. Я ударилась лицом, и на язык попал привкус металла и пота.
Я подняла голову.
Мужчина из клетки. Стоял прямо передо мной. Свободный. Его капюшон всё так же скрывал лицо, но я чувствовала его дыхание - горячее, тяжёлое, с запахом гнили и сырого мяса. Он дышал через рот, и воздух выходил с влажным присвистом.
Телосложение - мощное, но неестественное. Руки слишком длинные. Плечи слишком широкие. Шея слишком тонкая для такого тела. Он был собран из неправильных пропорций - как будто кто-то собрал человека из кусков, но забыл инструкцию.
- Мышонок... - прошептал он.
Я бросилась в другую сторону.
Бежала в темноте, натыкаясь на стены, на ящики, на что-то острое, что полоснуло по щеке. Боль пришла не сразу - сначала онемение, потом жжение, потом влажная дорожка, стекающая к подбородку.
Через несколько секунд я упёрлась в глухую стену. Тупик. Узкий, холодный, с полками, на которых стояли стеклянные банки. Внутри - что-то серое, плавающее в мутной желтоватой жидкости. Что-то, что было когда-то живым. Свёрнутое эмбрионом. С неразличимыми чертами.
Я прижалась к полкам. Вжала голову в плечи, закрыла лицо руками. Сердце колотилось так, что я слышала кровь в ушах, - гулкий, ритмичный шум, заполнявший всю комнату.
Плечо горело огнём. Левая рука - та, которой я ударилась о стену, - онемела, и я не знала, течёт ли из неё кровь или это просто пот.
Он стоял на месте. Не двигался. Чёрный силуэт в центре комнаты. Ждал.
Он знал, что я никуда не денусь.
- Мышонок, - сказал он тихо. Голос его звучал почти нежно. - Не бойся. Я просто хочу поиграть.
Он сделал шаг. Один. Пол под ним скрипнул - тоскливо, надрывно.
- Мы поиграем? - спросил он.
Я не ответила. Ком застрял в горле.
- МЫ ПОИГРАЕМ? - заорал он, и его голос раскололся на тысячу осколков. С потолка посыпалась штукатурка. Полки задрожали. Одна банка упала и разбилась, и по полу разлилась мутная жидкость, а серый комок покатился к моим ногам и остановился, глядя на меня пустыми глазницами.
И вдруг он набросился. Я закричала.
Не побежал - набросился, как хищник, сложившись в прыжке. Я успела упасть на пол - просто рухнуть, подкосив ноги, - и он пролетел надо мной, ударившись руками об ящики, где я только что стояла. Дерево треснуло, разлетелось щепками. Он вонзился в стену плечом, и бетон подался - пошли трещины, из них посыпалась крошка.
Он повернулся.
Медленно. С хрустом. Будто кости скрипели, протираясь друг о друга.
И снова посмотрел на меня. Жёлтые глаза горели в темноте - не глаза, а два живых угля, два очага безумия.
Он набросился снова. Я отпрыгнула назад - и в последний момент увидела на стене узкую щель. Там, внутри, горел слабый красный свет. Вентиляция.
Я не думала. Просто ринулась туда.
Протиснулась в щель - плечи застряли, я рванулась вперёд, оставляя на металле кусок куртки и, кажется, кусок кожи. Боль обожгла, разлилась по спине горячей волной, но я ползла, не останавливаясь, царапая локтями дно туннеля.
Сзади - звуки. Рычание. Скрежет. Топот. БАМ - он ударился о стену рядом с отверстием. БАМ - ещё раз. Туннель задрожал, с потолка посыпалась труха, я закашлялась, но продолжала ползти.
Он не влезал. Слишком большой. Слишком неправильный.
Я на мгновение зажмурилась. Отдышалась. Потом открыла глаза.
Туннель тянулся вперёд, сужаясь. Красное марево в конце - далёкое, пульсирующее, манящее. Я поползла дальше на четвереньках. Стены сжимались с каждым метром. Сначала я могла двигаться свободно. Потом пришлось согнуть спину. Потом - прижиматься к полу, царапая животом холодный металл.
Я задыхалась. Дрожала. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью из царапины на щеке.
Я боялась темноты.
Я всегда боялась темноты.
А здесь - и темнота, и замкнутое пространство, и этот запах - спёртый, влажный, с привкусом плесени и крови и ещё чего-то, от чего мозг отказывался работать.
Я упала на спину - тяжело, больно ударившись затылком, - и замерла. Туннель сжимал меня со всех сторон. Стены давили на рёбра, на грудь, на живот. Я не могла глубоко вдохнуть - только короткими, поверхностными глотками, как рыба на берегу
Я подняла голову - насколько могла в этом сдавленном пространстве - и увидела потолок.
В нескольких сантиметрах от моего лица путина.
Белесая, густая, слоистая - не паутина, а целое полотно, сотканное годами, покрывавшее весь потолок туннеля. В паутине - сухие тела. Насекомые. Мыши. Что-то побольше, свёрнутое в комок, с длинными тонкими пальцами.
Пауки.
Они ползали по стенам. Маленькие, быстрые, с длинными лапками. Их было много. Слишком много. Они сновали вверх и вниз, перебираясь по паутине, спускаясь на нитях, качаясь над моим лицом.
Один спустился. Коснулся моего лба. Побежал по переносице. Я почувствовала его лапки - тонкие, цепкие, холодные - на своей коже.
Я хотела закричать. Открыла рот - и не смогла. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, крик застрял внутри, царапая гортань, раздирая голосовые связки.
Я зажмурилась. Сжала кулаки. Ногти впились в ладони, и это была единственная боль, которую я контролировала.
«Это не настоящее, - повторяла я про себя. - Это игра. Это игра. Это игра».
Но пауки ползали по мне. По рукам, по шее, по лицу. Один заполз в ухо - я почувствовала его, когда он был уже глубоко внутри, шевелящийся, ищущий выход. Другой - на губу, я сдула его, но он упал на шею и побежал вниз, под воротник.
Я чувствовала их. Каждого. Каждую маленькую ножку. Каждое прикосновение.
Где-то далеко - или, может быть, совсем близко - послышался детский смех.
Высокий. Истеричный. Безумный.
Смех семерых детей, которые не повзрослели.
Им было весело.
- Дыши.
Голос.
Над ухом. Из микрофона, встроенного в стену туннеля. Тихий. Спокойный. Почему-то знакомый.
- Дыши, Агнеса. Твоей подруге нужна помощь. Она одна в синей комнате. Она ждёт тебя.
Голос помолчал. Пауки всё ещё ползали по мне, но я перестала их чувствовать. Или они исчезли? Или моё тело просто сдалось?
- Давай, Агнеса. Я верю в тебя.
Пауза. Короткая. Почти незаметная.
- Искорка...
Я замерла.
Искорка.
Так меня называл только один человек. Тот, о ком я не хочу вспоминать.
Может, мне послышалось. Может, это просто бред - кислородное голодание, шок, потеря крови. Может, мой мозг, цепляясь за соломинку, вытащил из глубин памяти единственное ласковое слово, которое когда-либо мне говорили.
Голос замолчал.
Тишина.
Только моё дыхание. Только стук сердца. Только далёкий, едва слышный детский смех - теперь уже не весёлый, а какой-то другой. Грустный. Ноющий. Скучающий.
Я перевернулась на живот.
Пауки всё ещё были на мне - я чувствовала их, но не стряхивала. Не могла. Руки были заняты. Я просто ползла вперёд, чувствуя, как они ползают по шее, по волосам, по спине, под рваной тканью куртки.
Туннель кончился внезапно. Я вывалилась из отверстия и упала на холодный бетонный пол - грудью вниз, больно ударившись подбородком.
Лёгкие хватали воздух - много, жадно, почти с болью. Я лежала несколько секунд, не двигаясь, тяжело дыша.
Потом подняла голову.
Синяя комната.
Стены - тёмно-синие, почти чёрные, с мерцающими на них серебряными точками. Звёзды? Или глаза? Я не могла разобрать. Потолка не было - только бесконечная синева, уходящая вверх, в никуда. Пол - мозаичный, из мелкой битой плитки, хрустящей под ногами.
Посередине комнаты - что-то огромное.
Ванна.
Чугунная, старая, на львиных лапах. Вся в рыжих подтёках ржавчины, покрытая чем-то, что могло быть и известковым налётом, и чем-то похуже. Изнутри доносился звук - влажное, медленное бульканье. Будто кто-то дышал через воду.
Я сделала шаг вперёд. Плитка хрустнула под ногой.
В ванне кто-то лежал.
Алина.
Она была полностью погружена в мутную мыльную воду - такую густую, что нельзя было разглядеть дна. Только лицо - запрокинутое назад, с закрытыми глазами, бледное, почти прозрачное в тусклом свете. Её рот был приоткрыт. Пузырьки воздуха медленно поднимались изо рта и лопались на поверхности - пук-пук-пук, как последние секунды жизни.
Над ней стоял человек.
Женщина. Худющая, с длинными спутанными волосами, падающими на лицо. На ней было грязное белое платье, когда-то бывшее больничной сорочкой, а теперь - в бурых пятнах. В руках - старая деревянная вешалка с острым крючком на конце.
Мои ноги прилипли к полу.
Она не смотрела на меня. Она смотрела на Алину. Склонив голову набок, как любопытная птица.
- Тише, - прошептала она. - Тише, детка. Мама здесь. Мама поможет тебе расслабиться.
Она медленно опустила вешалку в воду. Крючок скрылся в мутной глубине, нащупывая что-то. Алина дёрнулась - всем телом, судорожно, - и изо рта вырвался поток пузырьков.
- Вот так, - прошептала женщина. - Вот так, хорошая девочка. Не сопротивляйся. Мама знает лучше.
Я не могла двигаться. Ноги приросли к полу.
Потом Алина открыла глаза.
Она смотрела прямо на меня. Сквозь мутную воду, сквозь пузырьки, сквозь пелену ужаса. Её губы шевельнулись - без звука, одни очертания.
Помоги.
- Ах, - женщина подняла голову. Повернулась ко мне. Волосы разметались, открывая лицо. И я поняла, что это не женщина. Лицо было слишком молодое - лет четырнадцать, не больше. Но глаза - старые. Бесконечно старые. И пустые. Как у куклы.
- Ещё одна детка, - улыбнулась она. На губах - следы помады, размазанной в улыбку, слишком широкую для человеческого рта. - Присоединяйся. Водичка тёплая. Очень тёплая. Мама сделает тебе хорошо.
Она вытащила вешалку из воды. На крючке что-то блестело. Маленькое, металлическое. Не скальпель - лезвие для бритья, зажатое в расщепе.
- Мы будем мыть головку, - пропела она. - Чисто-чисто. Чтобы никаких плохих мыслей. Чтобы волосики не путались. Мамочка отрежет все спутанные мысли. Все-все-все.
Она наклонилась над Алиной. Лезвие приблизилось к виску.
- АЛИНА! - закричала я.
Алина дёрнулась - вся ванна заходила ходуном, вода плеснула через край, оставляя на полу тёмные лужи. Она хотела вырваться, но что-то держало её под водой. Невидимое. Или слишком тяжёлое.
- Не дёргайся, детка, - голос стал тише, злее. - Маме будет больно. Ты же не хочешь сделать маме больно?
Лезвие коснулось кожи у виска. Алина замерла. По щеке потекла тонкая красная нить.
Я схватила с пола первый попавшийся предмет. Им оказался осколок плитки - острый, как лезвие, с одной стороны, с зазубринами с другой.
Я бросилась вперёд.
- Отойди от неё!
Женщина повернулась ко мне. Улыбка не исчезла - она стала только шире. Рот растянулся до ушей, и я увидела, что зубов у неё нет. Только розовые дёсны и что-то чёрное на языке.
- Детка хочет играть? - пропела она. - Детка хочет, чтобы мама поиграла с ней?
Она пошла на меня. Шаг - шаркающий, нечеловеческий. Вешалка с лезвием качалась в её руке, как маятник.
- Мама любит играть. Мама любит резать куколок. Аккуратно, по швам. Чтобы не повредить начинку.
Я стояла на месте. Ждала. Осколок в руке - рваный, холодный, надёжный.
Она приблизилась. Подняла вешалку.
Закричав от страха и бессилия, я ударила первой.
Осколок вошёл ей в плечо - или в то место, где у нормального человека плечо. Она не закричала. Даже не охнула. Только посмотрела на торчащий из тела осколок с любопытством, как на незнакомый предмет.
«Нет, нет, нет... Я не хотела... Она же просто актриса...» - от мысли, что я причинила кому-то физическую боль, у меня полились слёзы.
- Детка злая, - прошептала она. - Мама не любит злых деток.
Я хотела извиниться, но вдруг она схватила меня за горло. Пальцы у неё были длинные, тонкие, неестественно гибкие. Они сомкнулись вокруг шеи, и мир закачался. Я дёрнулась, пытаясь вдохнуть, - не смогла.
- Мама сделает из тебя хорошую девочку, - прошептала она мне в лицо. Дыхание пахло гнилью и чем-то сладким, лекарственным. - Мама нарисует тебе новое личико. Красивое. Доброе. Такое, которое не бьёт маму.
В её руке снова появилось лезвие. Оно приближалось к моему лицу - медленно, смакуя, как десерт.
Я пнула её ногой в живот. Она не ожидала - покачнулась, ослабила хватку. Я рванулась, отползла на четвереньках, задыхаясь, кашляя, чувствуя, как горло горит огнём.
Она не стала преследовать. Просто стояла и смотрела. Улыбалась.
- Детки убегают, - сказала она. - Но мама всегда их найдёт. Всех найдёт. Искупает. Отмоет. Сделает чистыми.
Я подбежала к ванне. Алина лежала неподвижно - только пузырьки всё ещё поднимались изо рта, но уже реже. Намного реже.
- Алина! - Я схватила её за плечи, потянула вверх. Она была тяжёлой - невероятно тяжёлой, будто вода, пропитавшая её одежду и кожу, весила в десять раз больше нормы.
Я тянула. Ткань трещала. Вода плескалась, заливала пол.
Женщина медленно шла к нам, неся лезвие перед собой, как свечу.
Я дёрнула Алину из последних сил. Она вывалилась из ванны - мокрая, бледная, дрожащая, с алыми нитями крови на лице и на шее. Я оттащила её подальше от ванны, к стене.
- Ой, - сказала женщина, останавливаясь. - Детка упала. Не плачь, мамочка сейчас поднимет.
Она сделала шаг.
И в этот момент - где-то далеко, из-за стен, из-за пола, из самой тьмы - раздался другой звук.
Зуммер.
Громкий, злой, невыносимый.
- Время вышло, - раздался голос из динамика. Спокойный, почти скучающий. - Реликвия у вас. Уходите. Дверь открыта.
Я подняла голову.
Женщина грустно выдохнула.
На мокром полу, там, где только что была ванна, лежала маленькая стеклянная банка. С крышкой, залитой сургучом. Внутри - что-то тёмное, скрученное.
Прядь волос.
Свалянных, грязных, с засохшей кровью на концах.
Я схватила банку. Схватила Алину за руку. И побежала.
За спиной - детский смех и мамин шёпот: «Возвращайтесь, детки. Мама будет ждать».
---
Красная комната
Мы вбежали в неё, захлопнув за собой дверь.
Красная комната оказалась совсем не такой, как синяя.
Здесь всё было красным. Стены. Пол. Потолок. Даже воздух, казалось, имел красный оттенок - тяжёлый, густой, как застывающая кровь. Пахло железом и почему-то ванилью - приторно, до тошноты, до спазмов в желудке.
Алина сидела у стены, обхватив колени. Она не плакала. Она смотрела в одну точку пустыми глазами и раскачивалась. Вперёд-назад. Вперёд-назад.
А меня до сих пор трясло.
Я осмотрела комнату.
Это была столовая. Большая, с длинным деревянным столом на двадцать персон. На столе - тарелки. Пустые, грязные, с засохшими остатками. Вилки, ножи, ложки - всё перепачкано чем-то коричневым. Свечи в высоких подсвечниках - догоревшие, с оплывшим воском, похожим на застывшие слёзы.
В дальнем конце стола, на высоком стуле, сидела фигура.
Маленькая. Сгорбленная. В белом фартуке поверх грязного платья. Лица не было видно - только седые волосы, собранные в пучок на затылке, да руки, лежащие на столе. Длинные, костлявые руки с набухшими венами.
- Агнеса, - прошептала Алина. - Там кто-то есть.
- Я вижу.
- Что нам нужно сделать?
Я огляделась. На стене, над дверью, были выцарапаны слова:
«Покорми того, кто не ел сорок лет»
Я боялась подойти ближе, но, переборов страх, сделала шаг вперёд.
Я подошла к столу. Фигура не двигалась. Не дышала. Я наклонилась, чтобы разглядеть лицо, - и отшатнулась.
У неё не было лица.
Вообще. Гладкая серая кожа натянута на череп - ни глаз, ни носа, ни рта. Только две маленькие дырочки на месте ушей.
Но я знала, что она смотрит на меня. Я чувствовала взгляд - тяжёлый, голодный, бесконечно старый.
- Что нам делать? - Алина подошла ко мне, вцепилась в мою руку мёртвой хваткой.
Я пожала плечами и снова посмотрела на надпись. Покорми.
Взяла с тарелки вилку. Поднесла к лицу фигуры. Замерла.
- Откройте рот, - прошептала я, чуть ли не дрожа. - Пожалуйста.
Ничего. Тишина.
И вдруг её лицо изменилось. Кожа разошлась - не разрезалась, а именно разошлась, как застёжка-молния, открывая беззубый, тёмный, бездонный рот.
Я воткнула вилку в пустоту.
Фигура вздрогнула всем телом - и вдруг зашевелилась. Руки потянулись к столу, пальцы заскребли по дереву, ища, хватаясь. Она наклонилась вперёд, облизывая несуществующим языком несуществующие губы.
- Ещё, - прошептал голос - низкий, скрипучий, откуда-то из живота. - Ещё.
Я взяла пустую тарелку. Положила её перед фигурой. Она схватила её трясущимися руками и поднесла к лицу - там, где должен был быть рот, тарелка просто исчезала в чёрной дыре. Звук - влажный, чавкающий, бесконечный.
- ЕЩЁ!
Я взяла другую тарелку. Потом третью. Четвёртую. Фигура пожирала их с такой скоростью, что я не успевала подавать. Она вгрызалась в фарфор, грызла его, как сухарь, кроша зубами - откуда у неё взялись зубы? Я не знала. Я не хотела знать.
Потом тарелки кончились.
Фигура замерла. Повернула гладкое лицо ко мне. Рот всё ещё был открыт - тёмная, пульсирующая дыра.
- МАЛО, - закричала она. - МАЛО! СОРОК ЛЕТ Я ЖДАЛА! СОРОК ЛЕТ НИ КРОШКИ! МАЛО!
Она вскочила. Была маленькой и сгорбленной, но когда встала - стала огромной. Тень её легла на всю комнату.
Алина закричала.
- НАЙДИ РЕЛИКВИЮ! - заорала я на неё. - ИЩИ!
Алина бросилась к шкафам, к полкам, открывая ящики, разбрасывая содержимое. Фигура шла на меня - медленно, но неотвратимо, её длинные руки тянулись вперёд, пальцы шевелились, как щупальца.
- Кость! - закричала Алина. - Я нашла!
В её руке - человеческая кость. Фаланга пальца с ржавым кольцом, вросшим в кость.
- БЕЖИМ!
Мы рванули к двери. Фигура взвыла - низко, басовито, как сирена. Я обернулась на секунду: она стояла посреди комнаты, её лицо снова стало гладким, но из дырок на месте ушей текла кровь. Чёрная, густая, пахнущая ванилью.
Мы вылетели в коридор. Дверь за нами захлопнулась сама.
---
Мы влетели в маленькую комнату. Там было две двери, расходящиеся в разные стороны.
- Вам нужно разделиться, чтобы найти последний фрагмент, - заговорил голос из микрофона.
Я посмотрела на Алину. В её глазах был полный страх. В моих - то же самое. Мы обе были напуганы, но шли дальше.
Я кивнула ей. Она кивнула в ответ. И мы разделились, войдя в двери одновременно.
Меня встретила большая длинная комната, не имеющая конца. Комната с кровавым светом.
Заговорил микрофон.
- Испытание простое, Искорка. - «Искорка» - отозвалось в голове. - Твой друг уже здесь, но ты встретишься с ним, когда выполнишь моё испытание. В этой длинной комнате спрятаны части тела. Твоя задача - найти их и собрать за полчаса. И усложнение: тебе будет запрещено кричать. И тебе лучше не знать последствия за крик.
__________________________________
Тгк- Khatiovarii
Давайте наберём 125 звёзд на этой книге. Буду очень благодарна