14 глава. Глоток свободы
Агнеса Сильвестри
Будильник ворвался в моё сознание, как нож в живот — резко, безжалостно, вырывая из темноты забытья. Я не спала. Я просто… отсутствовала. Парила в чёрной пустоте, где нет боли, нет страха, нет воспоминаний о том, как моя рука с ножом входила в отцовское тело. О том, как его губы касались моих. О том, как он запер меня в темноте. О том, как заставил лежать с ним в одной постели.
Веки слиплись — не от сна, а от сожжённых за ночь слёз. Я чувствовала их вкус на губах — солёный, горький, приторный. Столько слёз я не плакала даже в детстве, когда разбила коленку в кровь.
Кровать была слишком мягкой. Слишком большой. Слишком чужой. Шёлковые простыни скользили по телу, как змеиная кожа, пуховое одеяло душило своей тяжестью, подушка пахла лавандой — запахом, который я ненавидела с детства. Я проваливалась в этот роскошный плен, будто в зыбучие пески, и у меня не было сил выбраться.
Тело ломило. Плечо пульсировало тупой ноющей болью — швы тянули кожу, и каждое движение отдавалось в ключице, в шее, в позвоночнике. Синяки на рёбрах, оставленные Даниэлем, расцвели фиолетово-жёлтыми цветами, и даже вдох был пыткой. Я чувствовала себя разбитой посудой, которую кое-как склеили, но стоило дунуть — и она рассыплется в пыль.
Не хочу просыпаться. Не хочу возвращаться.
В том мире, за закрытыми веками, отец здоров. Его ноги целы. На его лице нет синяков. Мои руки не в крови.
Я зарылась лицом в подушку, сжалась в комок, как напуганный зверёк, и натянула одеяло на голову. Ещё пять минут. Десять. Час. Вечность. Пожалуйста, пусть кто-нибудь придёт и скажет, что это был сон. Только кошмар. Только галлюцинация от переутомления.
Но реальность не спрашивала разрешения.
---
Телефон завибрировал — один раз, другой, третий. Я проигнорировала. Зажмурилась сильнее. Притворилась, что меня нет. Притворилась, что исчезла. Растворилась.
Четвёртый сигнал был настойчивее. Телефон не умолкал — он пилил, сверлил, буравил мои барабанные перепонки, пока я с проклятием не протянула руку. Швы дёрнулись. Я зашипела сквозь зубы, но схватила чёрный прямоугольник экрана.
Сообщение. От него.
Я не хотела читать. Я боялась. Но большим пальцем, дрожащим и непослушным, разблокировала телефон.
«Папуля:
Доброе утро, ласточка. Как спалось?»
Я улыбнулась.
Слабо, едва заметно, уголками губ — но улыбнулась. Так улыбаются, когда видят свет в конце тоннеля. Когда понимают, что ты не одна. Что кто-то ждёт тебя по ту сторону кошмара.
Но улыбка тут же погасла, как спичка на ветру.
Отец не мог встать. Не мог подойти ко мне. Не мог сесть на край кровати, погладить по голове, поцеловать в висок и сказать:
«Просыпайся, соня. Солнце уже высоко».
Он был прикован к постели — сломанный, избитый, с простреленными ногами и ножевой раной в животе. Которую нанесла я.
Я грустно улыбнулась своим мыслям. Горько, кисло, до спазма в горле. В груди поселился ком — плотный, колючий, как ёж, который ворочался и царапал рёбра изнутри.
Телефон снова пискнул.
«Папуля:
Приходи, когда проснёшься. Нужно поговорить. Обо всём, что случилось».
Я поджала губы. Внутри всё похолодело — не от страха, а от предчувствия. С первого дня этого ада — с той секунды, когда я бросилась под пулю — я задавала себе одни и те же вопросы. Кто такой Даниэль? Почему он так поступил с отцом? Зачем ему я? Почему меня семь лет держали за границей? Почему Тарон так похож на него? И что за «яды» имел в виду Тарон, когда говорил про мою мать?
Сегодня я получу ответы.
---
Я спустила ноги с кровати. Пол был ледяным — белый мрамор, который отражал утренний свет. Холод пробрал до костей, но я не чувствовала его. Моё тело уже научилось отключать всё, кроме главного — выживания.
Я переоделась. Сняла мягкую пижаму, которая не пахнет смертью, которая не измазана в крови. Умылась. Причесала спутанные волосы.
Я вышла в коридор.
Коридор был бесконечным. Мрамор, хрусталь, золото. Ни одной семейной фотографии. Ни одной улыбки. Только холодное, бездушное великолепие — богатство, которое пахло кровью.
По углам стояли люди Тарона. Он взял наш дом под охрану — после того, как вытащил нас из бассейна, после больницы. Тарон был другом отца. Старым другом, если можно так считать, ведь в их взглядах был только расчёт будто у них контракт.
Тарон, кажется, единственным, кто мог противостоять Даниэлю.
Дверь в комнату отца была приоткрыта. Я постучала — тихо, почти неслышно — и вошла.
---
Он лежал на кровати. Не на той ржавой хирургической койке в заброшенной больнице, не на матрасе, пропитанном формальдегидом и кровью. Здесь было чисто, стерильно, правильно. Огромная кровать с электрическим подъёмником, белоснежные простыни, капельницы, мониторы. Всё, чтобы поддерживать в нём жизнь. Всё, чтобы он не умер.
Но он выглядел мертвее любого трупа.
Лицо — опухшее, сине-жёлтое, неузнаваемое. Один глаз полностью заплыл — под ним засохла чёрная спекшаяся кровь. Второй — приоткрыт, но взгляд мутный, расфокусированный. Губы разбиты, нижняя рассечена, и сквозь неё видны зубы. На левой скуле — глубокая ссадина, которую не зашили, оставили открытой, и теперь она сочилась сукровицей, смешанной с гноем. Лоб в порезах — будто его били лицом об асфальт. Снова и снова.
Его руки лежали поверх одеяла — бледные, исхудавшие, с вывернутыми пальцами. Два на правой руке смотрели в другую сторону — врач сказал, что они сломаны в двух местах, и их придётся собирать заново, как пазл. Ногти — там, где они ещё остались, — были чёрными, под ними запеклась кровь.
Я сжала челюсть, чтобы не закричать. Не сейчас. Не при нём.
Я села на стул рядом с кроватью — жёсткий, деревянный, неудобный. Никаких поблажек. Никакого комфорта. Я не заслужила комфорта после того, что сделала.
Отец медленно повернул голову — каждое движение давалось с болью, мышцы хрустели, шея была в синяках. Но он повернулся. Ради меня.
В его взгляде — в том единственном глазу, который ещё мог видеть, — читалось столько любви, что у меня перехватило дыхание. И столько вины… Столько боли… Столько того, чего я не понимала.
Я молчала. Не могла выдавить ни звука. Горло сжал спазм — сухой, колючий, будто я проглотила наждачку.
Отец заговорил первым. Голос был чужим — хриплым, слабым, с металлическим привкусом. Он говорил так, будто каждое слово выплёвывал через боль.
— Агнеса… моя… дочка… — Он закашлялся — глухо, надрывно, всем телом, — и я вскочила, чтобы подать воду, но он поднял руку, останавливая меня. — Прости… прости меня…
Я смотрела на него с удивлением. С непониманием. С чем-то, что граничило с гневом.
— Папа, ты ни в чём не виноват! — выпалила я, может быть, слишком громко. Он вздрогнул, и я сразу сбавила тон, сжав его руку — осторожно, боясь сделать больно. — Перестань извиняться. Ты — жертва. Ты — пострадавший. Этот монстр делал с тобой что хотел. Не ты должен просить прощения. А он.
Отец смотрел на меня с сожалением. Таким глубоким, таким всепоглощающим, что сердце пропустило удар. В его глазах была тайна. Старая. Кровавая. Смертельная.
Он кивнул — слабо, едва заметно. Не соглашаясь. Просто устал спорить.
— Даниэль Беллуччи… — начал он, и голос окреп. В нём зазвучала сталь — та самая, которую я слышала, когда он рассказывал мне перед сном истории о героях, которые не сдаются. — Известен своей жестокостью и хладнокровием. Он опасен, дочка. У него власть, сила, связи. Он не просто богатый мальчик из хорошей семьи. Он… — отец замолчал, сглотнул. — Он босс мафии.
Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Чёрные. Свинцовые.
Мафия. Я видела их только в фильмах. Читала в книгах про кровавые разборки, про капо, про солдат, про крещения пулями. Но чтобы в реальной жизни? Чтобы я, Агнеса — девушка, которая боится темноты и плачет над грустными рекламами, — оказалась в центре всего этого?
Это был не фильм. Это был ад. С выживанием. С кровью. С пулей в плече и ножом в руке, который я, по чужой воле, вонзила в живот самому родному человеку.
— Мафия? — переспросила я. Голос дрогнул — от злости, от страха, от чего-то ещё. — А при чём тут ты? За что он так с тобой? За что он тебя… пытал? За что хотел убить?
Отец замялся. Я видела это. Секундное колебание. Лёгкий, почти незаметный спазм на лице. Он отвёл взгляд в сторону — на окно, за которым было серое утро.
— У нас старые счёты, — сказал он глухо. — Очень старые. И очень кровавые.
— Какие счёты? — не отступала я. — Папа, что ты ему сделал? Почему он так ненавидит тебя?
Он молчал. Долго. Я слышала, как тикают часы на стене. Как капает капельница. Как бьётся моё сердце.
— Не сейчас, Агнеса, — наконец произнёс он. — Ты ещё слишком молода. И я хочу, чтобы ты оставалась в стороне от этого дерьма как можно дольше. Пожалуйста. Доверься мне. Когда придёт время — ты всё узнаешь.
Я смотрела на него. На его избитое лицо. На сломанные пальцы. На капельницу, которая капала в его вены жизнь. И не стала спорить. Не сейчас.
— Хорошо, — сказала я. — Я подожду.
Я не верила, что он расскажет. Но спорить не стала.
— Не смей с ним больше связываться, Агнеса, — сказал отец, и на этот раз в его голосе не было мягкости. Только приказ. Только требование. Только мольба, завёрнутая в сталь. — Если эта история повторится – не думай обо мне. Не думай о Тароне. Не думай ни о ком. Сделай всё, чтобы спасти себя. Беги. Меняй документы. Исчезай. Забирайся в глушь, где у него нет глаз и ушей. Слышишь меня? Обещай мне.
Я посмотрела ему в глаза.
— Обещаю, — сказала я.
Я солгала. Потому что знала: если я начну спорить, он разволнуется. Пульс подскочит. Мониторы запищат. Врачи прибегут. Ещё один стресс — и его сердце может не выдержать.
— Сегодня у меня операция на ноги, — сказал он, и в голосе появилась надежда. — Врачи говорят… есть шанс. Если всё пройдёт хорошо… я смогу ходить. С тростью. Или на костылях. Но я не буду прикован к этой кровати навсегда.
Я увидела в его глазах надежду. Искру. Огонёк, который горел даже в темноте.
— Ты будешь ходить, папа, — сказала я твёрдо. — Обязательно будешь. Я в тебя верю.
Он кивнул. Сжал мою руку — слабо, но уверенно.
А я держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться у него на глазах.
---
После разговора я спустилась в столовую.
Она была огромной — киношной, безумной, неправдоподобной. Хрустальные люстры, которые весили больше меня. Длинный стол из красного дерева, за которым могли сидеть тридцать человек. Серебряные подсвечники, фарфоровые тарелки с золотым ободком, хрустальные бокалы.
Я села в самом конце. Одна.
Тарона не было — он лежал у себя в комнате, нога всё ещё не зажила, пуля оставила после себя воспаление. Я слышала его крики несколько часов назад — он орал на врача, требовал, чтобы ему разрешили ходить, швырялся вещами. Врач сказал, что если он продолжит в том же духе, то может потерять конечность. Тарон зарычал — дико, зверино — но затих.
Мне подали завтрак.
Яичница с трюфелем — три яйца, желтки текучие, как слёзы. Свежевыжатый апельсиновый сок — кислый, холодный, обжигающий горло. Круассаны с шоколадом — хрустящие, с тёплой тягучей начинкой. Фруктовая тарелка — манго, маракуйя, карамбола, клубника величиной с кулак. Всё красивое. Всё дорогое. Всё чужое.
Я ела через силу. Каждый кусок застревал в горле, превращаясь в песок. Я жевала, глотала, запивала — механически, бездумно, как робот. Потому что надо. Если я не буду есть, у меня не будет сил. Если у меня не будет сил, я не смогу защитить отца. Если я не смогу защитить отца, он умрёт.
Мёртвая тишина давила на уши. Никто не разговаривал. Никто не смотрел на меня. Люди Тарона — огромные молчаливые мужчины в чёрных костюмах — стояли по углам, как статуи, и смотрели в пустоту. Они не ели. Они не пили. Они просто охраняли. Ждали. Готовились к чему-то.
Я чувствовала себя зверем в золотой клетке. Сыта. Обогрета. Под защитой. Но всё равно — в клетке.
---
После завтрака я поднялась к отцу. Он спал — мониторы пищали ровно, спокойно, без тревожных сигналов. Я постояла у двери, глядя на него. Потом тихо подошла, поправила одеяло, поцеловала в лоб — в то место, где не было синяков.
— Я скоро вернусь, папа, — прошептала я. — Мне нужно выйти. Проветриться. Пожалуйста, не волнуйся.
Он открыл глаза. Мутные. Сонные. Но в них сразу вспыхнула тревога.
— Одна? — прохрипел он. — Агнеса, нет. Пожалуйста… На улице опасно. У него везде глаза и уши. Возьми охрану. Хотя бы одного человека.
— Папа, я не могу дышать в этих стенах, — сказала я честно. — Я задохнусь здесь. Мне нужен глоток воздуха — и всё. Пожалуйста. Я буду осторожна. Я вернусь через час.
Он смотрел на меня долго. Секунда. Две. Десять. Я чувствовала, как его взгляд сверлит меня, как мольба, застывшая на губах. Но потом он сдался.
— Час — сказал он твёрдо. — Ровно через час ты должна быть здесь. Если опоздаешь хотя бы на минуту… я подниму всю охрану на уши. И если что-то пойдёт не так… если ты почувствуешь опасность… беги. Не думай ни о чём. Не возвращайся за мной. Просто беги.
— Обещаю, — солгала я.
И вышла.
---
Улица ворвалась в меня холодом.
Осенний воздух — влажный, прозрачный, с запахом прелых листьев, сырой земли и далёкого дыма — ударил в лицо, и я зажмурилась от удовольствия. После запаха йода, крови, формальдегида и смерти это было как глоток святой воды после вечности в аду.
Я глубоко вдохнула. Раз, другой, третий. Лёгкие расширились, наполнились, и на секунду — всего на секунду — боль отпустила.
Наш дом стоял на окраине города. Раньше здесь было спокойно. Теперь у ворот стояли машины Тарона, его люди патрулировали периметр. Камеры, датчики движения, оружие. Всё, чтобы защитить нас от Даниэля.
Я вышла за ворота. Охранник на КПП хотел что-то сказать — я видела, как он открыл рот, — но я прошла мимо. Не оборачиваясь.
Я взяла кофе — горячий, чёрный, горький, до обжигания губ — и пошла туда, куда глаза глядят. Асфальт сменился брусчаткой, брусчатка — гравийной дорожкой. Я свернула в переулок, потом ещё раз, и вдруг передо мной открылся парк.
Он был старым, запущенным, прекрасным в своей дикости. Вековые дубы и клёны стояли голые — осень сбросила с них листья, и те лежали на земле золотым хрустящим ковром. Воздух пах сыростью, грибами и чем-то сладким — может быть, поздними яблоками с чьего-то сада.
Я брела по дорожкам, наслаждаясь тишиной. Никто не смотрел на меня. Никто не хотел меня убить, пытать или использовать.
Я вышла к фонтану.
Он был старым, чугунным, с позеленевшей от времени скульптурой в центре — какая-то нимфа или русалка, я не разглядела. Вода не работала уже много лет. В чаше фонтана лежали мокрые листья, ветки, пустые банки из-под пива и сизый голубь, который пил из лужи.
Я остановилась, разглядывая его. Думала о пустяках — о том, какой была бы моя жизнь, если бы я не вернулась. Если бы осталась за границей. Если бы не прилетела.
Но я прилетела домой. И в тот день, когда Даниэль ворвался в наш дом со своими людьми, когда он направил на отца пистолет, я спасла его от пули. Без меня он мог умереть. Поэтому это даже хорошо, что я прилетела. Не важно, что я пережила: отец пережил больше боли, больше страданий — морально и физически. Но всё это стоило того, чтобы видеть его живым.
---
Я не слышала шагов.
Не почувствовала запаха.
Не заметила тени.
Но вдруг — резко, как удар — огромная рука сомкнулась на моей талии. Меня рванули назад, прижали к твёрдому горячему телу. Пальцы впились в талию так сильно, что я услышала, как хрустят рёбра. Другая рука — грубая, мозолистая — зажала мне рот, заглушая крик.
— Тихо, тихо, детка… — голос был низким, хриплым, с итальянским акцентом. — Не шуми. Не привлекай внимания. Я так соскучился.
Вкус. Я чувствовала вкус его кожи на губах — солёный, с привкусом табака и металла. Запах — знакомый до боли, до тошноты. Кровь. Порох. Дорогой одеколон. И запах смерти — приторный, сладковатый, от которого сводило желудок.
Я не стала думать.
Не стала смотреть.
Не стала молить о пощаде.
Я просто действовала.
Рука, в которой был кофе, дёрнулась вверх — и горячая, почти кипящая жидкость брызнула ему в лицо.
Он взвыл — сдавленно, глухо, скорее от неожиданности, чем от боли. Кофе обжёг мне пальцы, но я не почувствовала. Адреналин убил всё. Я была свободна — его хватка ослабла на долю секунды.
Этой секунды мне хватило.
Я развернулась, не видя лица — лучи солнца били прямо в глаза, слепили, превращали мир в белую пелену. Но мне не нужно было видеть. Я знала, куда бить.
Моё колено влетело ему между ног с такой силой, что я сама чуть не упала.
Хруст? Нет, не хруст — глухой мокрый удар, от которого мне стало физически плохо. Он сложился пополам, как бумажный лист, зарычал — низко, зверино, по-волчьи — и рухнул на колени, вжимаясь лицом в грязный асфальт.
Я отскочила назад. Сердце колотилось в горле, в глазах, в каждом сантиметре тела.
Он мычал. Корчился. Стонал — то ли от боли, то ли от ярости. Его пальцы вцепились в землю, оставляя глубокие борозды.
— Су… сука… — прохрипел он. — Ты… за что меня так ненавидишь?
Он поднял голову. Медленно, через боль. Лучи солнца скользнули по его лицу.
И я узнала его.
________________________
P.S. Мои мысли, которых нет в этой истории — в Telegram: Khatiovarii.