13 глава. Ощущение свободы
Агнеса Сильвестри
Вошла в свою комнату и дверь за мной закрылась с тихим, родным щелчком.
Я прислонилась к ней спиной и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь, а перед глазами всё ещё стоял взгляд Тарона — тяжёлый, прожигающий, чужой. И взгляд отца — слабый, но такой родной, что от одного воспоминания сжималось сердце.
Я стояла так несколько минут. Может, час. Может, вечность. Время потеряло смысл.
Но потом я подняла голову и… выдохнула.
Впервые за эту бесконечную ночь.
Моя комната.
Маленькая, но такая родная. Не роскошные апартаменты, которые отец мог бы мне купить — нет.
До того, как я улетела за границу, я жила в этой комнате. Тогда мне жизнь казалась сказкой. Здоровый папа — сильный, весёлый, пахнущий деревом и утренним кофе. Живая мама — с её тёплыми руками и тихим смехом. Они оба были вместе. По-настоящему. Не как в чужих семьях, где живут рядом, но отдельно. А мы — вместе. Счастливые. До глупой, до наивной дрожи в коленях.
Поэтому я выбрала именно эту комнату. Здесь все счастливые воспоминания. Каждая царапина на полу, каждый луч солнца, который падает на подоконник в шесть вечера — всё это кусочки того времени, когда я ещё не знала, что такое боль.
Но когда я улетела за границу — по непонятным, глупым, взрослым причинам, — вся сказка рассыпалась. Как карточный домик под ударом кулака. Я стала меньше видеться с папой. Сначала редко, потом ещё реже, а потом я поймала себя на мысли, что забываю его заботу. Забываю тот его запах — смесь машинного масла и мятной жвачки. Забываю его взгляд — тёплый, ленивый, будто он смотрит на солнце. Мама улетела со мной, но её вечно не бывало дома. Работа, командировки, чужие города, чужие лица. Я оставалась одна в пустом доме, где даже эхо не хотело со мной разговаривать.
Потом была авария. В которой выжила только я. Одна. Я не помню тот день. Говорят, память так защищает себя. Но я помню, как она спасла меня. Как её руки толкнули меня. А сама сидя на водительском сиденье свалилась с обрыва в реку. Я не слышала крика. Только всплеск. Тяжёлый, мокрый, окончательный.
После этого мои краски в жизни превратились в чёрно-белые тона. Без полутонов. Без прощения.
Я полюбила адреналин.
Скорость моя жизнь.
Я начала участвовать в нелегальных гонках за границей. Это опасно и мне ещё нет восемнадцати но я не смогу забыть чувства скорости.
Пока все видят меня живой, весёлой, позитивной, с прекрасной улыбкой до ушей — внутри у меня… тишина. Не пустота. Пустота — это когда ничего нет. А у меня там холодный, злой, выжженный угол. И в этом углу сидит девочка, которая больше никогда никому до конца не поверит. Которая каждое утро просыпается и напоминает себе: «Ты одна. Ты всегда была одна. И это нормально». Я ношу улыбку как маску. Как броню. Потому что если я сниму её — все увидят ту самую трещину. А я не позволю. Я — Агнеса Сильвестри. Меня не сломать. Я буду держаться до конца. Даже если конец уже близко.
Я прилетела обратно в этот дом. В ту самую комнату. Увидела отца — постаревшего, с сединой на висках, но родного. Почувствовала первую крупинку счастья. Маленькую, хрупкую, глупую. Но они разошлись. Как утренний туман. Потому что на следующее утро после моего прилёта ворвался он. Даниэль Беллуччи. С порога — с запахом металла и угрозы. И с этого момента начался ад.
Но мы дома. Я и папа. В этой комнате, где когда-то было счастье. И я надеюсь, что он оставит нас. Но Агнеса, которую все знают как добрую и невинную, не даст себя в обиду. Я не умею драться. Но я умею не сдаваться. Даже когда всё горит. Даже когда внутри чёрно-белый снег. Я буду стоять. До конца.
Слёзы снова навернулись на глаза — но другие. Не от боли. Не от страха. От облегчения. От того, что это место всё ещё существует. Что оно не сгорело, не разрушилось, не исчезло вместе с моей прошлой жизнью.
Я перевела взгляд на дверь в углу. Моя ванная. Маленькая, но чистенькая, с белой сантехникой и зеркалом в красивой раме — я тоже её выбирала, с морскими ракушками по краю. На полочке — мои шампуни, гели, баночки. Розовые. Пахнущие ванилью и кокосом.
Ноги понесли сами.
Я толкнула дверь — она мягко открылась, без скрипа, — и вошла внутрь. Здесь всё было по-другому. Не так, как в той заброшенной больнице. Чисто. Светло. Белый кафель блестел под тусклым ночником. Махровые полотенца аккуратно сложены на полке. На раковине — моя любимая баночка с кремом для рук, которую я купила во Флоренции.
Я подошла к зеркалу.
И вздрогнула.
На меня смотрела не я.
Бледная, худая, с запавшими глазами, обведёнными тёмными кругами. Губы потрескались, на нижней — запёкшаяся кровь. Волосы висели мокрыми, грязными сосульками, насквозь пропитанные хлоркой и кровью. На пижаме — бурые, чёрные пятна. Моя кровь. Его кровь. Кровь отца.
Я стояла в своей красивой, чистой ванной — и выглядела как призрак, вырвавшийся из ада.
— Боже, — прошептала я, касаясь пальцами своего отражения. Стекло было холодным. — Что они со мной сделали?
Рука потянулась к крану сама. Я повернула вентиль — плавно, привычно. Из крана потекла вода. Прозрачная. Чистая. Живая. Пахла она знакомо — чуть хлоркой, чуть железом, но это была моя вода. Домашняя.
Я смотрела на эту воду и не могла отвести взгляд.
Вода.
Та самая вода, в которой я тонула. Которая заливала мне лёгкие, выжигала глаза, душила, убивала. Та самая вода, которая чуть не стала моей могилой.
Меня затрясло. Руки задрожали, колени подкосились, и я вцепилась в раковину, чтобы не упасть. Белый фарфор был холодным под пальцами — таким родным, таким нормальным. Перед глазами поплыли круги. Дыхание перехватило.
— Нет, — прошептала я, сжимая край раковины так, что побелели костяшки. — Нет, я не боюсь. Я не боюсь тебя. Ты меня не победишь.
Я говорила это воде. Говорила себе. Говорила тому страху, который жил теперь где-то глубоко внутри, свернувшись клубком.
Вдох. Выдох. Ещё раз.
Я подняла голову и посмотрела на своё отражение. В глаза. В эти мутные, красные от слёз, полные боли глаза.
— Ты жива, — сказала я себе вслух. Голос дрожал, но звучал. В ванной было тихо, и каждое слово отдавалось эхом от кафеля. — Ты жива, Агнеса. Ты выжила. Ты справишься. Ты сильная. Ты не сломаешься.
Я повторила это семь раз. Как заклинание. Как молитву. Как обещание.
Потом я начала раздеваться.
Каждое движение давалось с трудом. Раненое плечо ныло, пульсировало, напоминало о себе при малейшем шевелении. Я стянула пижамную куртку — медленно, осторожно, сквозь сжатые зубы. Ткань прилипла к ране, и когда я оторвала её, на бинтах выступила свежая кровь. Я зашипела от боли.
Я замерла, пережидая волну боли. Сжала край раковины, зажмурилась, считая про себя: раз, два, три, четыре, пять…
Отпустило.
Я стянула штаны. Они были тяжёлыми — напитались водой, кровью, потом. Упали на белый кафель с влажным шлепком. Оставили на нём грязное, бурое пятно.
Я осталась в белье — мокром, грязном, чужом. Посмотрела на себя в зеркало. В чистом, красивом зеркале в ракушечной раме отражалось нечто страшное.
Всё тело в синяках — на рёбрах, на бёдрах, на руках. Там, где Даниэль сжимал меня, держал, тащил. На запястьях — красные полосы от его пальцев. На плече — повязка, пропитанная кровью, уже не белая, а бурая, страшная. Кровь пропитала бинты насквозь, и они прилипли к ране.
Я отвернулась.
Не могу на это смотреть. Не сейчас.
Я подошла к душевой кабине — стеклянной, прозрачной, с блестящими хромированными деталями.
Я открыла дверцу, повернула вентиль. Вода полилась — сначала прохладная, потом тёплая, потом горячая. Настоящая горячая вода. Пар начал наполнять кабинку, и я зажмурилась от удовольствия.
Такого простого. Такого забытого. Тёплая вода, которая не пытается тебя убить.
Я сняла бельё, оставшись совершенно голой, и шагнула под воду.
И замерла.
Горячие струи ударили по телу, и я вздрогнула — всем телом, каждой клеточкой. Не от неожиданности. От чего-то другого. От ощущения, что вода смывает не только грязь и кровь, но и сам страх. Она смывала ту ночь. Касания Даниэля. Его пальцы на моей талии. Его дыхание на моей шее. Его голос, шепчущий угрозы.
Вода стекала по лицу, по волосам, по плечам, собиралась в лужицу у ног и уходила в слив, унося с собой частичку этого кошмара.
Я стояла под душем, закрыв глаза, и плакала. Слёзы смешивались с водой — я даже не заметила, когда начала плакать. Они текли сами, беззвучно, горячо, бесконечно. Я не сдерживала их. Не нужно было. Никто меня здесь не видел.
Я подняла руки — здоровую и раненую, осторожно, чтобы не разбередить швы — и провела ладонями по лицу, по волосам. Смывая. Очищая. Пытаясь стереть саму память об этой ночи.
Вода под ногами стала красной.
Моя кровь смешивалась с водой и уходила в слив. Я смотрела на этот розовый поток и думала о том, сколько ещё крови я потеряла сегодня. Сколько потерял отец. Сколько потерял Тарон. Сколько потеряли те, кто остался лежать на территории Даниэля.
Я взяла свой шампунь — розовый, пахнущий клубникой и ванилью. Такой привычный. Такой нормальный. Я намылила волосы, массируя кожу головы, смывая из них хлорку, кровь, запах смерти. Пена была розовой — от крови. Я смыла её. Намылила снова. Смыла. Пока пена не стала белой.
Потом гель для душа — с тем же запахом. Я мылась долго, тщательно, как будто если я потру себя достаточно сильно, то сотру с себя все следы его прикосновений. Губкой проводила по каждому сантиметру кожи — по шее, по плечам, по животу, по ногам. Там, где были синяки, гель щипал, но я терпела.
Особенно долго я мыла руки.
Те самые руки, которые держали нож. Которые Даниэль сжимал своими, вгоняя лезвие в живот отца. Я тёрла их губкой, тёрла мочалкой, тёрла пальцами, пока они не покраснели, не заболели, не стали чистыми.
Но чистыми они не стали.
Они никогда не станут чистыми.
Я выключила воду. Тишина ударила по ушам — звонкая, пустая, гулкая, нарушаемая только каплями, падающими с лейки. Я стояла мокрая, дрожащая, и смотрела на свои пальцы. На них всё ещё мерещилась кровь.
Я вытерлась мягким махровым полотенцем — огромным, пушистым, пахнущим кондиционером для белья. Оно впитывало влагу, тепло, успокаивало. Я укуталась в него, как в кокон, и постояла так минуту. Две. Пять.
Потом посмотрела на себя в зеркало.
Чистое лицо. Влажные волосы, теперь уже не грязные сосульки, а мягкие пряди, падающие на плечи. Бледная кожа — да, всё ещё бледная. Синяки — никуда не делись. Но я была чистой.
Я пахла клубникой и ванилью.
Не кровью.
Не смертью.
Я — собой.
Я вышла из ванной, оставляя грязную одежду на полу — я выброшу её завтра. Или сожгу. Или порву на мелкие кусочки. Всё, что угодно, лишь бы никогда её больше не видеть.
В комнате было тепло и уютно. Я подошла к шкафу — старому дубовому, с резными ручками, доставшемуся от прабабушки. Открыла дверцу. Внутри — мои вещи. Сложенные аккуратно, пахнущие лавандой. Свитера, джинсы, платья, пижамы.
Я выбрала мягкую, хлопковую пижаму — нежно-голубую, в мелкий цветочек. Ту, в которой я любила пить чай по утрам, сидя в кресле-качалке. Она была такой домашней, такой обычной, что у меня снова защипало в глазах.
Я оделась медленно, осторожно, зашипев, когда рукав задел плечо. Штаны были мягкими, с удобной резинкой — не давили, не жали. Пижамная куртка застёгивалась на пуговицы — я застегнула все, до самой верхней, и почувствовала себя защищённой.
Потом я подошла к креслу-качалке, взяла мамин плед — мягкий, шерстяной, пахнущий домом — и укуталась в него. Плед был большим, я завернулась в него с головой, как в детстве, когда боялась грозы.
Я села на кровать — на своё покрывало с римской вышивкой, яркое, весёлое, почти вызывающее своей жизнерадостностью. Продавленный матрас привычно прогнулся под моим весом. Я обхватила колени руками и посмотрела в окно.
За окном была ночь. Чёрная, бесконечная, с редкими звёздами. Луна висела низко — уже не красная, а бледная, уставшая. Где-то вдалеке лаяла собака. Ночная птица пронзительно крикнула и замолкла.
Я легла на кровать, подтянула плед к подбородку, свернулась калачиком, поджав колени к груди. Плед пах мамой — я вдыхала этот запах и не могла остановиться. Лаванда, шерсть, немного духов — Chanel №5, её любимые. Мама умерла, когда мне было десять. И этот плед был всем, что от неё осталось.
— Мама, — прошептала я в темноту. — Помоги мне. Я не знаю, что делать. Я боюсь.
Тишина не ответила.
Но мне показалось, что плед стал чуть теплее. Или это просто слёзы грели лицо.
Я взяла телефон с тумбочки. Экран осветил комнату мягким голубоватым светом, и глазам пришлось привыкать. Пальцы дрожали, когда я разблокировала экран.
Высветилось сообщение.
«Алина: Привет! Я прилетела в Сицилию. Если не занята завтра то может прогуляемся? Очень по тебе соскучилась))»
Я смотрела на эти слова, и комок подкатил к горлу. Эти слова. Простые. Дружеские. Нормальные. Алина. Моя лучшая подруга.
Я познакомилась с ней, когда была за границей. Она была моей опорой, моей семьёй там. Мы делили на двоих одну пиццу, красили волосы в дурацкие цвета, сбегали с уроков и гуляли до рассвета. Когда она узнала о моём отлёте в Сицилию, то сильно расстроилась и чуть не расплакалась.
Как и я.
Сейчас она была здесь. В Сицилии. И понятия не имела, что два дня назад, ночью я чуть не умерла. Что за эти несколько дней проведённых в Сицилии стал для меня самым настоящим кошмаром. Что держала нож, который вошёл в тело моего отца. Что на мне чужая кровь, которую не смыть никаким душем.
Я сглотнула ком в горле. Набрала ответ, стараясь, чтобы сообщение звучало легко и беззаботно.
«Агнеса: Для тебя я всегда свободна»
Пальцы замерли на секунду. Я ждала. Ответ пришёл почти сразу — Алина всегда была быстрой.
«Алина: Я слышала что тут есть страшный квест! Надо сходить туда! Завтра вечером!»
Я выдавила улыбку. Первый раз за эту бесконечную ночь. Квест. Что-то нормальное. Живое. Простое. Как в той жизни — до Даниэля, до крови, до бассейна.
«Агнеса: Давай. Буду ждать»
Я отложила телефон и закрыла глаза.
Тишина обволакивала, как мамин плед. Где-то за стеной слышались приглушённые голоса — Тарон о чём-то говорил со своими людьми. Отец, наверное, спал. Или нет. Я не знала.
Но сейчас мне было всё равно.
Я думала о завтрашнем дне. О встрече с Алиной. О страшном квесте, о котором она говорила. О том, чтобы хотя бы на несколько часов притвориться нормальной. Притвориться, что ничего не случилось.
— Завтра, — прошептала я в темноту. — Завтра будет другой день.
Слёзы всё ещё текли по щекам, но уже тише, спокойнее. Я свернулась клубочком, укуталась в плед и позволила себе провалиться в темноту.
Сон пришёл не сразу.
Но он пришёл.
И мне снилась Алина. Мы сидели в кафе, ели мороженое, смеялись, и солнце светило так ярко, что я щурилась. А Даниэля не было. Не было боли. Не было страха.
Только мы.
Только смех.
Только жизнь.
---
За стеной, в другой комнате, Таир лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Он не спал. Он думал о дочери. О том, что не уберёг. О том, что позволил этому монстру прикоснуться к ней.
— Прости, — прошептал он в темноту. — Прости меня, Агнеса. Прости меня, дочка.
И одна слеза скатилась по его разбитой щеке.
А в коридоре, опираясь на костыль, стоял Тарон и смотрел на закрытую дверь её комнаты. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — в этих холодных, убийственных глазах — мелькнуло что-то, похожее на сожаление.
— Держись, девочка — прошептал он едва слышно. — Ты сильнее, чем думаешь.
Он развернулся и захромал прочь, оставляя её одну.
С её страхами. С её болью. С её клятвой.
Ночь тянулась бесконечно.
Но где-то там, за горизонтом, уже занимался рассвет.