13 глава. Рассвет после ада
Агнеса Сильвестри
Дверь за мной закрылась с тихим, родным щелчком.
Я прислонилась к ней спиной и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё ещё стоял взгляд Тарона — тяжёлый, прожигающий, чужой. И взгляд отца — слабый, но такой родной, что от одного воспоминания сжималось сердце.
Я стояла так несколько минут. Может, час. Может, вечность.
А потом подняла голову и выдохнула. Впервые за эту бесконечную ночь.
Моя комната. Маленькая, но такая родная.
Не роскошные апартаменты, которые отец мог бы мне купить. Нет. До того, как я улетела за границу, я жила здесь. Тогда мне жизнь казалась сказкой. Здоровый папа — сильный, весёлый, пахнущий деревом и утренним кофе. Живая мама — с её тёплыми руками и тихим смехом. Они оба были вместе. По-настоящему. Мы были счастливы. До глупой, до наивной дрожи в коленях.
Поэтому я выбрала именно эту комнату. Здесь все счастливые воспоминания. Каждая царапина на полу, каждый луч солнца на подоконнике — всё это кусочки того времени, когда я ещё не знала, что такое боль.
Когда я улетела за границу — по непонятным, взрослым причинам, — сказка рассыпалась. Я стала реже видеться с папой, а потом поймала себя на мысли, что забываю его запах. Забываю его взгляд — тёплый, ленивый, будто он смотрит на солнце.
Мама улетела со мной, но её вечно не бывало дома. Работа, командировки, чужие города. Я оставалась одна в пустом доме, где даже эхо не хотело со мной разговаривать.
Потом была авария. В мой день рождения.
Мне исполнилось четырнадцать. Мы ехали по горной дороге, мама за рулём. Я сидела на пассажирском сиденье и смотрела в окно. Небо было синим. Солнце светило. Я думала о том, как отпразднуйю день рождения, что скоро вернусь в школу, увижу друзей, спрошу у папы, когда он приедет.
А потом машина дёрнулась.
Руль сам повернулся направо — к обрыву. Тормоза не работали. Скорость набиралась, и мама не могла ничего сделать. Я помню её руки на руле — побелевшие костяшки, сжатые пальцы. Помню её лицо — не страх, нет. Решимость.
Она не пыталась спасти себя. Она потянулась ко мне. Отстегнула мой ремень. Открыла мою дверь.
И вытолкнула меня.
Я упала на придорожную грязь, раздирая ладони о камни, о стекло, о гравий. А когда подняла голову — машина уже падала. Медленно. Нелепо. Будто в замедленной съёмке. Я видела маму за рулём — она смотрела на меня. Прямо перед тем, как вода сомкнулась над крышей.
Я не помню, как оказалась на ногах. Не помню, как побежала. Я просто летела к обрыву, срывая голос:
— МАМА! МАМА!
Прыгнула с обрыва в воду. Холод обжёг лёгкие, ударил по лицу, по глазам. Вода была ледяной, мутной, чёрной. Я нырнула, пытаясь найти её, пытаясь открыть дверь, пытаясь сделать хоть что-то. Но вода сжала меня со всех сторон, залилась в рот, в нос, в уши. Я захлебнулась, задыхалась, тонула.
Меня вытащили чужие руки. Я не помню чьи. Я потеряла сознание, а когда очнулась — мамы уже не было. Её тело нашли через три дня ниже по течению.
С тех пор я боюсь воды. До паники. До истерики. Вода — это холод. Вода — это тьма. Вода — это мамины глаза, которые смотрят на меня через стекло тонущей машины.
После аварии мои краски превратились в чёрно-белые тона. Без полутонов. Без прощения.
Я полюбила адреналин. Скорость стала моей жизнью. Я начала участвовать в нелегальных гонках — опасно, и мне ещё нет восемнадцати, но я не могу забыть чувство скорости. Ветер, который вырывает слёзы из глаз. Мотор, который ревёт так громко, что заглушает мысли. Мир, который превращается в размытое пятно. В эти моменты я не думала о маме. Не думала о папе. Не думала о боли.
Пока все видят меня живой, весёлой, с прекрасной улыбкой до ушей — внутри тишина. Не пустота. Тишина. И в этой тишине живёт девочка, которая больше никогда никому до конца не поверит. Которая каждое утро напоминает себе:
«Ты одна. Ты всегда была одна».
Я ношу улыбку как броню. Потому что если я сниму её — все увидят трещину. А я не позволю. Я — Агнеса Сильвестри. Меня не сломать. Я буду стоять до конца. Даже если конец уже близко.
---
Я перевела взгляд на дверь в углу. Моя ванная. Маленькая, чистенькая, с белой сантехникой. На полочке — мои розовые шампуни, пахнущие ванилью и кокосом.
Ноги понесли сами.
Я подошла к зеркалу и вздрогнула.
На меня смотрела не я. Бледная, худая, с запавшими глазами, обведёнными тёмными кругами. Губы потрескались, на нижней — запёкшаяся кровь. Волосы висели грязными сосульками, пропитанные хлоркой и кровью. На пижаме — бурые, чёрные пятна. Моя кровь. Его кровь. Кровь отца.
Я стояла в своей красивой, чистой ванной — и выглядела как призрак, вырвавшийся из ада.
— Боже, — прошептала я, касаясь пальцами холодного стекла. — Что они со мной сделали?
---
Я повернула вентиль. Из крана потекла вода. Прозрачная. Чистая. Живая.
Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Вода. Та самая, в которой я тонула. Которая заливала лёгкие, выжигала глаза, душила. Та самая, которая забрала маму.
Руки задрожали. Колени подкосились. Я вцепилась в раковину, чтобы не упасть.
— Нет, — прошептала я, сжимая край так, что побелели костяшки. — Я не боюсь.
Я подняла голову и посмотрела на своё отражение. В глаза — мутные, красные от слёз.
— Ты жива. Ты выжила. Ты справишься.
Я повторила это семь раз. Как заклинание. Как молитву.
---
Я начала раздеваться. Каждое движение давалось с трудом. Раненое плечо ныло, пульсировало. Я стянула куртку — медленно, сквозь сжатые зубы. Ткань прилипла к ране, на бинтах выступила свежая кровь. Я зашипела, замерла, пережидая.
Штаны упали на кафель с влажным шлепком. Оставили грязное, бурое пятно.
Я осталась в белье. Вся в синяках — на рёбрах, на бёдрах, на руках. Там, где Даниэль сжимал меня, держал, тащил. На запястьях — красные полосы от его пальцев. На плече — повязка, пропитанная кровью, бурая, страшная.
Я отвернулась. Не сейчас.
---
Я шагнула под душ.
Горячие струи ударили по телу, и я вздрогнула. Вода смывала не только грязь и кровь — она смывала саму память о той ночи. Касания Даниэля. Его пальцы на моей талии. Его дыхание на шее. Его голос, шепчущий угрозы.
Я стояла под душем, закрыв глаза, и плакала. Слёзы смешивались с водой — я даже не заметила, когда начала плакать. Они текли сами, беззвучно, горячо.
Вода под ногами стала красной. Моя кровь смешивалась с водой и уходила в слив.
Я взяла шампунь — розовый, пахнущий клубникой и ванилью. Намылила волосы, массируя кожу головы. Пена была розовой — от крови. Я смыла. Намылила снова. Смыла. Пока пена не стала белой.
Особенно долго я мыла руки. Те самые, которые держали нож. Которые Даниэль сжимал своими, вгоняя лезвие в живот отца. Я тёрла их, пока они не покраснели, не заболели. Но чистыми они не стали. Они никогда не станут чистыми.
Я выключила воду. Тишина ударила по ушам — звонкая, пустая. Я стояла мокрая, дрожащая и смотрела на свои пальцы. На них всё ещё мерещилась кровь.
---
Я вытерлась мягким полотенцем, пахнущим домом. Оделась в любимую пижаму — нежно-голубую, в цветочек. Застегнула пуговицы до самой верхней, укуталась в мамин плед — мягкий, шерстяной, пахнущий лавандой и Chanel №5.
Мама умерла, когда мне было четырнадцать. Этот плед — всё, что от неё осталось.
Я легла на кровать, свернулась калачиком, подтянула плед к подбородку.
— Мама, — прошептала я в темноту. — Помоги мне. Я не знаю, что делать. Я боюсь.
Тишина не ответила. Но плед стал чуть теплее. Или это просто слёзы грели лицо.
---
Я взяла телефон. Высветилось сообщение от Алины.
«Алина: Привет! Я прилетела в Сицилию. Если не занята завтра, может, прогуляемся? Очень по тебе соскучилась))»
Я смотрела на эти слова и не могла поверить, что они настоящие. Простые. Дружеские. Нормальные. Из другой жизни. Где не было крови, страха, Даниэля.
Я набрала ответ:
«Агнеса: Для тебя я всегда свободна»
«Алина: Я слышала, тут есть страшный квест! Надо сходить туда! Завтра вечером!»
Я выдавила улыбку. Первый раз за эту ночь. Квест. Что-то нормальное. Живое. Простое.
«Агнеса: Давай. Буду ждать»
Я отложила телефон и закрыла глаза. Где-то за стеной слышались приглушённые голоса. Отец, наверное, спал. Я надеялась, что он спит.
— Завтра будет другой день, — прошептала я в темноту.
Сон пришёл не сразу. Но он пришёл. И мне снилась Алина. Мы сидели в кафе, ели мороженое, смеялись. Солнце светило так ярко, что я щурилась. А Даниэля не было. Не было боли. Не было страха. Только жизнь.
______________
За стеной Таир лежал с открытыми глазами. Он не спал. Он думал о дочери.
— Прости, — прошептал он в темноту. — Прости меня, Агнеса.
Одна слеза скатилась по его разбитой щеке.
А в коридоре, опираясь на костыль, стоял Тарон и смотрел на закрытую дверь её комнаты. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление.
— Держись, девочка, — прошептал он едва слышно.
Он развернулся и захромал прочь. Он думал о том дне. Он ухмыльнулся вспоминая Даниэля, он был не тем мальчишкой несколько лет назад, он стал настоящим мужчиной. Но его лицо... Глаза... Всё напомнило о ней.
Он испытывал тоску, злость, ненависть но понимал что во всем виноват он, что он не имеет права чувствовать ничего кроме гнева на себя.
Ночь тянулась бесконечно.
Но где-то там, за горизонтом, уже занимался рассвет.