Жестокое сердце во власти любви

Агнеса Сильвестри

Мы сели в машину, и двигатель взревел, вырывая нас из этого ада. Колёса завизжали по асфальту, и меня бросило в сторону — я не пристёгнута, и каждое резкое движение отдаётся дикой болью в плече. Снаружи всё ещё гремели выстрелы, но они становились тише, глуше, будто кто-то выкручивал громкость мира. Наши люди? Его люди? Я уже не понимала, кому можно верить.

Я сидела на заднем сиденье, прижимая здоровой рукой разорванное плечо, и пыталась понять, где заканчивается реальность и начинается этот кошмар. Пижама промокла насквозь — в воде, в крови, в слезах. Волосы слиплись в сосульки, и холод пробирал до костей, хотя в машине было тепло. Меня трясло. Не от холода. От страха.

Тарон сидел напротив, зажимая ногу, из которой всё ещё сочилась кровь. Жгут намок, и тёмно-алая лужа расползалась по сиденью. Его лицо было серым, покрытым испариной, но глаза горели той же бешеной решимостью, что и у него — у Даниэля. Такое же безумие. Та же жажда жизни.

— Вижу, что чух на яды не подвёл, — прохрипел Тарон, сжимая челюсть от боли так, что я услышала скрежет зубов. — Вся в свою мать.

Я замерла. Внутри всё оборвалось.

— Мама? Яды? — мой голос сорвался на крик, хотя я хотела говорить спокойно. В груди разлилось жжение. — Я одна не понимаю, что здесь происходит? Что за яды?! Кто ты на самом деле?! Кто он такой?!

Слова вырывались сами, без контроля. Я кричала, потому что если бы я молчала — я бы разрыдалась. А плакать при них я не хотела. Не имела права.

Тарон медленно перевёл на меня взгляд. Убийственный. Холодный. Такой, от которого кровь стынет в жилах, даже если ты ничего не сделал. В нём не было ничего человеческого в этот момент — только зверь, прижатый к стене, но готовый рвать глотки. Мне стало не по себе. Мурашки побежали по спине, и я невольно вжалась в сиденье.

Но вдруг, сквозь пелену боли и страха, я увидела это.

Сходство.

Те же скулы. Тот же разрез глаз. Та же хищная, опасная аура, от которой мурашки бегут по коже, даже когда ты в безопасности. И черты лица. Те же самые. Одинаковые.

Нет.

У меня просто галлюцинации. Слишком много крови. Слишком много криков. Слишком много всего. Я ударилась головой, когда прыгала? Я наглоталась воды из бассейна? Это всё не по-настоящему.

— Обо всём поговорим потом, когда всё уляжется, — сказал Тарон тоном, который не терпит возражений. Тоном человека, привыкшего отдавать приказы и видеть, как их выполняют, даже если подчинённый истекает кровью и умирает у него на руках.

Я кивнула, не смея произнести ни слова. Горло сжал спазм — сухой, колючий, будто я проглотила наждачку. В голове пульсировала одна мысль: «Отец. Где отец? Жив ли он?»

Машина резко остановилась. Я зажала здоровой рукой раненое плечо — от каждого толчка боль взрывалась фейерверком, и я чувствовала, как пуля всё ещё там, трётся о кость, царапает её, напоминает о себе — и вышла наружу. Ночь встретила меня холодным ветром и запахом сырости, прелых листьев и смерти. Где-то ухала сова. Луна висела низко — красная, кровавая, будто сама природа оплакивала эту ночь.

Передо мной возвышалось здание. Заброшенная больница. Стёкла выбиты, стены в трещинах, а внутри горит тусклый, больничный свет — жёлтый, дрожащий, как свеча на ветру. Паутина свисала с потолка. Над входом, криво, висела вывеска с облупившейся краской. Я почувствовала запах формальдегида и чего-то гнилостного.

Люди Тарона помогли ему выйти из машины, держа его с двух сторон, чтобы он не рухнул. Он стиснул зубы — я видела, как напряглись желваки — но не издал ни звука. Только глухой, звериный рык вырвался из груди, когда он перенёс вес на раненую ногу. Настоящий мужчина. Или чудовище — я ещё не решила.

— Что это за место? — спросила я, и мой голос прозвучал тонко, испуганно, по-детски.

Они молчали. Никто не ответил. Они просто шли вперёд, а я, спотыкаясь, побрела за ними. Босиком. По холодному, грязному асфальту. По битому стеклу. Я не чувствовала ног — только плечо, только кровь, только пульсирующую, дикую боль.

Внутри пахло йодом, кровью, потом и чем-то сладковато-гнилым — может быть, разложением. Может быть, здесь когда-то умирали люди. Может быть, здесь до сих пор умирают. Мы прошли через коридор с облупившейся краской, мимо палат с выбитыми дверями, мимо кафеля, на котором засохли старые бурые пятна. И когда дверь в операционную открылась — ржавая, скрипучая, будто из фильма ужасов — я увидела его.

Отца.

Он лежал на ржавой хирургической койке, бледный, как простыня под ним. Такой бледный, что в тусклом свете он казался прозрачным — я видела синие вены на висках, тёмные круги под глазами, запавшие щёки. Рядом с ним стоял человек в маске и что-то делал — перевязывал, зашивал, вводил катетеры. Его руки были в крови по локоть.

Я хотела подбежать. Ноги оторвались от пола сами, сердце заколотилось где-то в горле, но голос Тарона пригвоздил меня к месту:

— Не смей, если не хочешь, чтобы ему было хуже.

Я замерла. Воздух застрял в лёгких. Мир остановился.

Отец выглядел ужасно. Так, что меня вырвало бы, если бы в желудке хоть что-то было.

Обе ноги прострелены. Я видела входные отверстия — чёрные, рваные, с подпаленными краями. Пули прошли насквозь в одном месте, в другом — застряли в кости. Вокруг ран — отёк, синева, начинающееся заражение. Кровь пропитала бинты насквозь, и они уже не белые, а чёрные, бурые, страшные.

Глубокая рана ножом в районе живота была зашита наспех — кривыми, торопливыми стежками, будто врач боролся за каждую секунду его жизни. Швы натянуты, кожа вокруг них воспалена, и я видела, как сочится сукровица. Если бы не эти стежки, его кишки вывалились бы наружу. Меня затошнило.

Это я нанесла. Я виновата. Рана от ножа моя вина. Но я не хотела. Не хотела причинять боль родному человеку.

Вся грудь и лицо в синяках. Жёлтых, фиолетовых, чёрных — как гнилые фрукты. Один глаз заплыл полностью, второй — открыт, но смотрит в никуда, невидящий. Губа разбита в кровь, нижняя — рассечена, и сквозь неё видны зубы. На скуле — глубокая ссадина, из которой до сих пор сочится сукровица, смешанная с гноем. Лоб в порезах — будто его били лицом об асфальт. Снова и снова.

Пальцы на руках вывернуты. Вывихнуты или сломаны — я не могла разобрать. Два пальца смотрят в другую сторону. Ногти сорваны. На запястьях — следы от верёвок, въевшихся в мясо до крови.

Он пытал его. Долго. Методично. С наслаждением. Он не просто хотел его убить — он хотел, чтобы он мучился. Чтобы кричал. Чтобы молил о пощаде.

По моим щекам текли слёзы. Я даже не заметила, когда они начались.

Тарона посадили на соседнюю койку. Он рухнул на неё, не в силах больше стоять, и зарычал от боли — низко, протяжно, как раненый бык. Один из его людей — бывший военный хирург, судя по уверенным, отточенным движениям, — разорвал штанину, обнажая простреленную ногу. Ткань прилипла к ране, и когда он отдирал её, Тарон вцепился в край койки так, что побелели костяшки.

Пуля засела глубоко. Я видела — вокруг раны всё распухло, кожа почернела, пошла синевой. Начался сепсис. Если не вытащить пулю сейчас, он умрёт через сутки.

— Держите его, — сказал врач спокойно, будто речь шла не о жизни, а о смене масла в двигателе.

Двое мужчин схватили Тарона за плечи. Тот даже не вздрогнул, когда пинцет вошёл в рану. Только жилы на шее вздулись, как канаты, и он зарычал — громче, злее, диче. Врач копался внутри, ища пулю, раздвигая мышцы, задевая нервы. Я слышала влажные, чавкающие звуки. От них хотелось вырвать.

Тарон вцепился в край койки. Металл прогнулся под его пальцами.

Пуля выскользнула с отвратительным, мокрым шлепком — маленький, искорежённый кусочек свинца, покрытый кровью и ошмётками плоти. Тарон выдохнул — сквозь зубы, сдерживая крик. Кровь хлынула сильнее, заливая простыни, но врач уже зашивал рану, накладывая швы один за другим, быстро, профессионально, как автомат.

Потом подошли ко мне.

— Садитесь, — сказал врач, указывая на койку.

Я села. И когда он коснулся моего плеча, мир взорвался.

Пуля вошла в то же место, что и в прошлый раз. Та же кость, те же мышцы, те же нервные окончания — только теперь всё было воспалено, разорвано, истерзано. Врач сказал, что повезло — пуля не задела артерию. Прошла в сантиметре. Но сантиметр — это ничего. Боль была такая же.

Когда он начал вынимать пулю, я закричала.

Не смогла сдержаться. Крик вырвался сам — дикий, протяжный, срывающий связки. Я слышала его со стороны, будто кто-то другой кричал. Будто это был не мой голос. Мне казалось, что меня режут заживо — и, наверное, так и было. Пинцет скользил, хрустел, давил. Я чувствовала, как металл трётся о кость. Как разрываются волокна.

Слёзы хлынули градом. Я укусила собственную руку — до крови, до мяса, — чтобы не заорать снова. Зубы вошли в кожу, и это была единственная боль, которую я могла контролировать.

Пинцет провернули. Пуля вышла — искореженная, тёплая, с кусочками моей плоти. Кровь брызнула на простыни, на руки врача, на моё лицо.

Врач быстро зашил рану. Но боль осталась. Она пульсировала, жила своей жизнью, напоминала о том, что я всё ещё здесь. Что я не умерла. Что он не дал мне умереть.

___

Спустя два дня

Отец лежал без сознания уже второй день. Я не отходила от него ни на шаг. Спала на полу, на чьём-то старом пальто. Ела, когда приносили — через силу, потому что кусок не лез в горло. Не мылась. Не переодевалась. Сидела в той же кровавой пижаме, пахнущая хлоркой, железом и смертью.

Он потерял слишком много крови. Врачи сказали — на грани. Ещё час — и сердце остановилось бы. Его избили так, что я не узнавала родное лицо. Человек, который учил меня кататься на велосипеде, читал сказки на ночь, гладил по голове и называл «ласточкой», — лежал передо мной изуродованный, сломанный, почти мёртвый.

Но я не понимала: за что?

Мой отец — добрый, отзывчивый, чуткий. Он никому не желал зла. Он лечил бездомных бесплатно, отдавал последнюю рубашку, кормил голодных.

А с ним поступили, как с мясом.

Этот человек — Даниэль — прострелил ему обе ноги. Сделал его инвалидом. Скоро состоится операция и я надеюсь что он будет ходить. Но боюсь что он больше никогда не будет ходить. Даниэль украл у него будущее.

Он пытал его. Я видела следы. Электрошокер — круглые, чёрные ожоги на груди, на спине, на руках. Сигареты — десятки маленьких круглых шрамов, одни на других. Глубокие порезы на спине, где сдирали кожу полосками — методично, как очищают апельсин. Он бил его. Топтал ногами. Плевал в лицо.

А мне прострелил одно и то же плечо. Будто специально. Будто хотел, чтобы каждый раз, когда я шевелю рукой, я вспоминала его. Чтобы боль стала моим вечным спутником. Чтобы я никогда не забыла, кому принадлежу.

Кто Даниэль на самом деле? Почему он так обошёлся с моим отцом? Что вообще происходит? Может, из-за него я была за границей семь лет? Может, он — причина, по которой мы с папой виделись раз в год по праздникам?

Вопросы взрывались в голове, как гранаты. Но ответов не было. Только тишина. Только кровь. Только боль.

Я сидела рядом с отцом, на холодном плиточном полу, прижавшись к его койке. Моя рука лежала в его — тёплая, живая, с тонкими пальцами, которыми он когда-то держал скальпель. Я сжала его ладонь, будто боялась, что он исчезнет. Будто если я отпущу — он не проснётся никогда. Мои пальцы вцепились в его мёртвой хваткой. Я не заметила, как сильно сжала, и, испугавшись, резко ослабила хватку.

— Проснись же... Пожалуйста, — прошептала я, глотая слёзы. Голос дрожал, ломался, как у ребёнка. — Папа... ты нужен мне. Мне страшно... Я боюсь... без тебя... я не справлюсь...

Он не реагировал. Только тихо дышал — хрипло, прерывисто, с присвистом. Влажный, страшный звук. Каждый вздох мог стать последним.

Глаза защипало, и по щеке потекла одинокая, горячая слеза. Я размазала её по лицу, но слёзы всё текли и текли. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть видят. Мне уже всё равно.

Я отправила Даниэлю письмо. Короткое. Жёсткое. В нём было всего несколько слов: «Оставь нас в покое. Мы не враги тебе». Я надеялась, что он услышит. Надеялась, что в нём осталось хоть что-то человеческое. Надеялась, что он не придёт за нами снова.

Я смотрела на лицо отца — покрытое синяками, порезами, чужой кровью. Глаза остановились. И я отвела взгляд ниже. На живот. Под бинтами, под марлей, под слоями ваты я увидела рану.

Ту самую.

Которую нанесла ему я.

Воспоминание ударило под дых, как пуля. Как нож. Как его кулак.

---

— Поднимите его.

Двое охранников подскочили к отцу. Рванули вверх, заломив руки за спину. Он закричал. Страшно, на одной ноте, захлёбываясь собственной кровью. Крик разорвал тишину подвала, ударил в стены, вернулся эхом.

— НЕТ! — заорала я. Вскочила с колен, рванулась вперёд. — НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО! УБИРАЙТЕ РУКИ!

Меня перехватили. Даниэль прижал меня к себе — вдавил в своё тело, как тряпичную куклу, как игрушку. Я чувствовала его запах — кровь, порох, дорогой одеколон. И запах смерти, который преследовал его, как тень. Одной рукой он сжал мою талию до хруста — я услышала, как хрустнули рёбра. Воздух вырвался из лёгких. Другой рукой он перехватил мою кисть. Ту, в которой был нож.

— Пусти! — закричала я. — ПУСТИ МЕНЯ, УРОД!

Он не слушал. Он тащил меня вперёд. К отцу.

— Нет, — выдохнула я, понимая, что сейчас произойдёт. Внутри всё оборвалось. — Нет... нет... НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА!

Я забилась в истерике. Завизжала — высоко, тонко, как раненый зверёк. Закричала так, что сорвала голос. Завыла по-звериному — низко, страшно, протяжно. Я кусала его руку — до крови, до мяса, до хруста. Зубы вошли в предплечье, я чувствовала вкус его крови на губах — солёный, металлический. Царапалась ногтями, оставляя глубокие полосы. Брыкалась, била его затылком в лицо — раз, другой, третий.

Бесполезно.

Он был каменный. Железный. Бесчувственный монстр с горящими глазами. Он тащил меня, сжимая мою руку с ножом, направляя лезвие прямо в живот отца.

— Даниэль, прошу! УМОЛЯЮ! — я захлёбывалась слезами, соплями, кровью из разбитой губы. Голос ломался, превращаясь в хрип. — Он мой папа! Не надо, пожалуйста! Я сделаю всё, что хочешь! ВСЁ! БУДУ ТВОЕЙ! НЕ ТРОГАЙ ЕГО!

Мы остановились в полуметре от отца. Охранники держали его, не давая упасть. Папа смотрел на меня. В его глазах не было страха. Ни капли. Только любовь. Бесконечная, всепрощающая, отчаянная любовь человека, который знает, что сейчас умрёт, и принимает это.

— Агнеса... — прошептал он разбитыми, окровавленными губами. Голос был тихим, слабым, но я слышала каждое слово. — Не смотри, доченька... закрой глаза... не смотри на это...

— НЕТ! — заорала я, рванувшись в последний раз. Я чуть не вырвалась — на секунду мне показалось, что я свободна, что я сильнее, что я могу его остановить.

Но Даниэль дёрнул мою руку вперёд.

Я замерла. Воздух исчез. Время остановилось. Мир превратился в одну точку — лезвие, направленное в отца.

И он, сжимая мои пальцы на рукояти, вогнал нож прямо в живот отца.

Медленно. С наслаждением. Проворачивая лезвие, как штопор. Я чувствовала, как металл входит в плоть — сначала сопротивление кожи, потом мягкость мышц, потом хруст, когда лезвие коснулось ребра.

Отец издал тихий, сдавленный стон. Такой, от которого у меня сердце рассыпалось на куски, как хрусталь, упавший с высоты. Кровь хлынула фонтаном — тёплая, липкая, живая. Она заливала мою руку, мою пижаму, бетонный пол. Тяжёлые, алые капли стучали по полу, как метроном смерти.

— Папа... — выдохнула я. Это было всё, на что меня хватило.

Он поднял на меня глаза. Сквозь боль, сквозь пелену смерти, сквозь красную пелену, застилавшую взгляд, он улыбнулся. Слабо, едва заметно, разбитыми, окровавленными губами. Он улыбнулся мне.

Прощая. Любя. Несмотря ни на что.

Даниэль рванул нож обратно.

Я закричала. Нечеловечески. Протяжно. Так, что, кажется, лопнули голосовые связки. В горле образовался металлический привкус крови — я надорвала что-то внутри. Крик был настолько диким, что один из охранников вздрогнул и отпустил отца.

Кровь брызнула сильнее — тёплая, липкая, она залила мне лицо, попала в глаза, в рот. Я захлебнулась ею, закашлялась. Нож со звоном упал на пол.

---

От этих воспоминаний меня вырвало. Я отползла в угол, упала на четвереньки, и меня вывернуло наизнанку — желчью, водой, всем, что было в желудке. Тело сотрясали судороги. Меня трясло так, что зубы стучали, как кастаньеты. Я сжимала голову руками, вцепившись в волосы, раскачиваясь вперёд-назад, и не могла остановиться.

Каждая клетка тела кричала от боли.

Не физической — нет. Швы можно зашить, кости срастить, раны залечить.

Душевную боль не залечишь. Она остаётся навсегда. Она живёт под кожей, в сердце, в каждой воспоминании. Она просыпается ночью, когда ты думала, что уже забыла. Она душит тебя подушкой, пока ты спишь.

— Я ранила тебя... — прошептала я, и слова были неразборчивыми от слёз. Горло сжало, и я едва дышала. — Папа... прости... я не хотела... это не я... это он заставил... прости меня... прости...

Я билась в истерике. Кусала собственные пальцы. Царапала лицо. Я ненавидела себя. Ненавидела свои руки, которые держали нож. Ненавидела свою слабость.

И вдруг — сквозь пелену боли, сквозь слёзы, сквозь тьму — я почувствовала это.

Слабое. Едва заметное. Почти нереальное.

Отец сжал мою руку.

Пальцы дрогнули — сначала один, потом второй, потом все. Они сомкнулись на моей ладони — не сильно, но уверенно. Как будто он говорил: «Я здесь. Я с тобой. Я не ушёл».

— Папа... — выдохнула я с таким облегчением, что чуть не разрыдалась заново.

Отец с силой раскрыл веки. Тяжело, будто каждое движение давалось через боль, через невозможность. Он сфокусировал взгляд на потолке — мутный, расфокусированный, невидящий. Потом медленно, очень медленно, перевёл его на меня.

И в этих глазах — заплывших, опухших, почти мёртвых — я увидела жизнь.

Я резко вскочила со своего места, забыв про боль в плече, забыв про швы, забыв про всё. Я кинулась к нему в объятия — крепко, отчаянно, как в детстве, когда он возвращался из командировки. Но от неожиданности он закашлял — страшно, надрывно, всем телом. Забился в кашле, и я отпрянула, как от раскалённого угля.

— Ой... прости... прости, папочка... — пролепетала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Рука дрожала. — Я нечаянно... я просто... я так испугалась...

— Воды... — прохрипел он едва слышно. Голос был чужим — хриплым, слабым, будто не его.

Я схватила стакан, вставила трубочку — руки тряслись так, что я пролила половину на пол — и поднесла к его губам. Он сделал несколько жадных глотков, захлебнулся, закашлял. Я держала его за руку, гладила по лбу — горячему, влажному от пота — и шептала:

— Тихо... тихо, папа... всё хорошо... я здесь... я с тобой...

Дверь резко распахнулась.

На пороге стоял Тарон, опираясь на косяк — нога ещё не зажила, и он не мог нормально ходить. Каждое движение давалось ему с трудом, лицо было перекошено от боли — и ещё от чего-то. Гнева? Нетерпения?

— Агнеса, выйди, — сказал он грубым, командным тоном. Голос не терпел возражений.

— Но...

— Я сказал, выйди! — закричал он на меня так, что я вздрогнула и отшатнулась, будто от удара.

Отец, услышав этот крик, приподнялся на локтях — я видела, как ему больно, как трясутся руки, как вздулись вены на шее — и прохрипел с такой силой, на которую был ещё способен:

— Не смей повышать тон на мою дочь!

Тарон и отец смотрели друг на друга. В их взглядах читалось что-то, чего я не понимала. Вражда? Соперничество? Большая, старая тайна, покрытая кровью и пылью?

Под его тяжёлым взглядом я вышла из комнаты отца. Ноги не слушались — они были ватными, чужими. Я прошла по коридору, считая плитки на полу, чтобы не разрыдаться.

Вошла в свою комнату и дверь за мной закрылась с тихим, родным щелчком.

____

13 глава уже готова и выйдет когда книга наберёт 100🌟

Как вам глава? Пишите свои впечатления и ставьте свои звёздочки, чтобы я понимала что надо продолжать в том же духе.

Прошу вас подписаться на мой ТГК- Khatiovarii.

Так как там выходит вся информация об этой книге.