11 глава. Розовый пупсик
Даниэль Белуччи
Сознание возвращалось не как рассвет — медленный и постепенный. Нет. Оно ворвалось ударом кастета под дых. Боль была настолько осязаемой, что казалось: кто-то запустил руку мне в череп и грубо, без смазки, без жалости принялся трахать мой мозг раскаленным прутом. Каждое сокращение серого вещества отдавалось судорогой в позвоночнике. Во рту — привкус ржавчины, желчи и чужой пересохшей крови. Может, моей. Какая, нахуй, разница? Язык распух и казался чужим куском мяса, который кто-то засунул мне в глотку. Тело ломило так, будто меня переехал гребаный поезд, а потом сдал назад, чтобы убедиться, что я точно сдох. Но я не сдох. Наверное. С каждой секундой верю в это всё меньше.
Но подо мной была не холодная бетонная плита. Не грязь. Не земля.
Шелк. Гребаный шелк.
Кто-то посмел уложить меня на шелк, как малолетнюю шлюху. Как сопливую принцессу из чертовой сказки.
Стоп.
Это... Моя кровать. Моя гребаная кровать. Мой дом. Моя территория. Кто-то притащил меня сюда, раздел и уложил спать, как гребаного младенца.
Я втянул ноздрями воздух, и легкие наполнились чем-то тошнотворно-сладким. Цветочным. Нежным.
Ваниль и жасмин.
Ее гребаные духи.
Они витали в воздухе, въелись в подушку, в простыни, в мою кожу. Этот аромат был повсюду — он обволакивал, душил, проникал в каждую трещину моего сознания, как ядовитый газ. Как насмешка.
Она спала здесь. На моих простынях. Рядом со мной. В моей чертовой постели.
Свет пробивался сквозь сомкнутые веки, выжигая на внутренней стороне век красные сполохи. Глазные яблоки пульсировали в такт сердцебиению — тяжелому, замедленному, как бой похоронного колокола. Веки не открывались. Будто кто-то зашил их стальной нитью.
— Откройтесь, суки... — голос вырвался из пересохшего горла хриплым, надтреснутым шепотом, похожим на скрежет ножа по стеклу. — Я сказал... ОТКРОЙТЕСЬ, ПАДЛЫ!
Я кожей, нутром, каждым нервным окончанием ощутил чужое присутствие. Кто-то стоял справа. Тяжело дышал. Не просто дышал — наслаждался моим состоянием. Смаковал мою беспомощность, как дорогое вино.
— Наша спящая красавица соизволила вернуться в мир живых, — раздался голос. Медленный, растягивающий слова. С едва скрытой усмешкой, которая резанула по ушам острее лезвия.
Стивен.
Этот ебучий, самодовольный, непотопляемый голос я узнал бы, даже если бы мне вырвали голосовые связки и прокололи барабанные перепонки. Мы были знакомы с пеленок. Единственный человек, который мог повышать на меня голос и не захлебнуться собственной кровью. Единственный, кому я, по своей животной глупости, позволил называть себя «другом».
— Ты откуда тут? — спросил хрипло. — Ты за границей быть должен, да и билетов на сегодня не было.
— Аист подкинул.
Я заставил веки подняться. Мир взорвался цветными пятнами, размазанными в кровавое месиво. Голова закружилась с новой силой. Я заморгал, ловя фокус.
И первое, что я увидел, — пустое место рядом со мной.
Смятая подушка. След от головы. Ее головы. Я протянул руку и коснулся ткани. Она была холодной. Она ушла давно. Но запах — этот гребаный запах ванили и жасмина — остался. Он въелся в волокна, он пропитал воздух, он душил меня, как удавка.
Я перевел взгляд на Стивена. Или на то, что сначала показалось монстром. Три головы, как у сказочного Змея. Шесть глаз, которые вращались независимо друг от друга. Четыре ноги, перебирающие с нервозностью таракана, которого вот-вот раздавят.
— Ты че за мутант, Стивен? — мой голос все еще был хриплым, но в нем уже проклюнулась знакомая насмешка. Та, от которой у людей подкашивались колени. — Ты там, за бугром, в ядерный реактор не падал случайно? Но хвасты... хвасты у тебя прикольные. Я такие только в кино видел. Где отхватил, в аду?
— Ты долбоеб? — голос Стивена прозвучал устало. Словно он разговаривал с буйнопомешанным. — Сильно башкой приложился, розовый пупсик? Или розовая пыль мозги заела?
Розовый пупсик.
Эти два слова ударили наотмашь, сильнее, чем любой нож. Словно кто-то плеснул кислотой на открытую рану. Пелена спала. Мир сфокусировался. Передо мной стоял старый Стивен — квадратная челюсть, шрам через левую бровь (мой подарок, драка в семнадцать лет), холодные, как у акулы, глаза.
— Какой, нахуй, розовый пупсик? — я прищурился, чувствуя, как в груди, глубоко в диафрагме, начинает разрастаться черная, первобытная злоба. Она поднималась все выше, сжимая горло, застилая глаза красной пеленой. — Ебать ты страшный. Мутантом был в тысячу раз красивее. А щас ты просто старый, уродливый мешок с костями.
Глаза Стивена потемнели. Зрачки сузились до булавочных головок. Кровь отлила от лица, сделав его похожим на восковую маску. На скулах заиграли желваки. Он молчал целую вечность. Воздух между нами загустел, стал вязким, как патока.
— Полегче, Даниэль, — наконец произнес он, и в его голосе не было угрозы. Только ледяное предупреждение. — Я здесь не враг.
Я с трудом поднялся на локтях. Позвоночник хрустнул так, что, наверное, было слышно на улице. Каждое движение давалось с мясом. Я сел, опершись на спинку кровати.
— Вот тебе письмо, — Стивен протянул руку.
Я уставился на его ладонь, как баран на новые ворота. Там лежала конфета. Розовая. С дурацким, детским бантиком. «Чупа-чупс», мать его.
— Ты охренел окончательно? — прорычал я, но все же взял эту насмешку. Развернул фантик.
Внутри был сложенный в несколько раз листок. Бумага пахла духами. Ваниль и жасмин.
Я развернул письмо. Почерк аккуратный, с нажимом, с завитушками, которые кричали о характере. О несгибаемости.
«Здравствуй, Даниэль.
Я не буду тратить слова на пустые приветствия. Мы оба знаем, кто ты. И ты, надеюсь, начинаешь понимать, кто я.
У меня много вопросов. Зачем ты так с нами? С моим отцом? Мой отец — добрый человек. Честный. Справедливый. Я не знаю, что он сделал тебе, но я не верю, что он заслужил страдания, которые ты ему причинил. Ни один человек не заслуживает того, чтобы его добивали, когда он истекает кровью и ползет к своей дочери.
Но если он действительно согрешил перед тобой — я готова извиниться вместо него. Я готова взять его вину на себя. Давай прекратим эту войну, Даниэль. Каждый пойдет своей дорогой. Ты забудешь нас. Мы забудем тебя.
Розовому пупсику.От Агнесы Сильвестри».
Розовый пупсик.
Мир сжался до одной точки. До одной пульсирующей, разрывающей голову точки. Бассейн. Звук выстрела, который разнесся по плитке, как гром. Таир Сильвестри, который захлебывался кровью, хватал ртом воздух, смотрел на меня мутными, умирающими глазами. А рядом была она. Агнеса. Дочь моего врага. Дочь Таира Сильвестри, который убил моих родителей семь лет назад.
Она не просто стащила мой любимый нож. Она не просто украла розовый порошок из моего ящика, пока я добивал ее отца. Она ПОСМЕЯЛАСЬ надо мной. Она дала мне ПРОЗВИЩЕ. Она выставила меня, ДАНИЭЛЯ БЕЛЛУЧЧИ, которого боятся самые отмороженные ублюдки в этом городе, каким-то ебучим розовым пупсиком!
Я почувствовал, как улыбка расползается по моему лицу. Это не была улыбка человека. Это был оскал. Я смотрел на клочки бумаги в своих руках, и в голове пульсировала одна мысль, ритмично, как второй удар сердца.
Она хочет мира. Она хочет, чтобы я «забыл».
О, нет, сучка.
Я заставлю тебя ползать передо мной на коленях. Я заставлю тебя целовать мне ботинки и вымаливать смерть для своего папочки. Я убью его у тебя на глазах. Медленно. С наслаждением. И только после этого я займусь тобой.
Я разорвал письмо. Не спеша. Смакуя каждое движение. Бумага жалобно хрустела, волокна рвались с тихим, почти музыкальным стоном. Я разорвал его на четыре части. На восемь. На шестнадцать. На тридцать две. Клочки упали на пол, смешиваясь с пылью и моей кровью — я порезался об острый край фантика, но не заметил. Боль была где-то далеко.
— Говори, — произнес я, не глядя на Стивена. Голос звучал спокойно. Вязко. Такое спокойствие бывает перед самой страшной бурей. Перед тем, как мир перевернется. — Говори, что хотел, и проваливай, пока я не решил, что твоя башка лучше смотрится на стене.
Стивен глубоко вздохнул. Я услышал, как его легкие наполняются воздухом.
— Окей, — сказал он. — Я начну.
Я поднял глаза. Встретился с ним взглядом. Ждал.
И он взорвался:
— ТЫ, СУКА, ЕБЛАНУТЫЙ, КРЕТИНОЗНЫЙ ИНДЮК! — его голос разнесся по комнате, как взрывная волна. Стекло в люстре задребезжало, на стенах, казалось, пошла рябью. Он орал так, что на шее вздулись вены, а лицо покраснело до синюшности, как у повешенного. — ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УБИЛ ТАИРА, КОГДА ОН ПОЛЗАЛ ПО КРОВИ, КАК БЕСПОМОЩНЫЙ ПЕС?! КОГДА ОН СМОТРЕЛ НА ТЕБЯ МУТНЫМИ, ЗАПЛАКАННЫМИ ГЛАЗАМИ И УМИРАЛ, ТРЯСЯСЬ ЗА СВОЮ ДОЧКУ?! ПОЧЕМУ, БЛЯДЬ, ТЫ НЕ ДАЛ ЕМУ ДОХНУТЬ В ЕГО ЖЕ ЕБУЧЕМ, ДОМЕ?!
Он брызгал слюной. Он трясся всем телом. В его глазах плескалась не просто злость — там была ненависть. Чистая, выжженная, как пустыня, ненависть к моей слабости. К моему позору.
— МЫ НЕСКОЛЬКО ГРЕБАНЫХ ЛЕТ ШЛИ К ЭТОМУ! — продолжал он, переходя на фальцет, срывая голосовые связки. — МЫ ПРОЖИГАЛИ СЕБЕ ПУТЬ ЧЕРЕЗ ТРУПЫ! МЫ ТЕРЯЛИ ЛЮДЕЙ, ДРУЗЕЙ, БРАТЬЕВ! МЫ ХОРОНИЛИ ИХ В ЗАКРЫТЫХ ГРОБАХ, ПОТОМУ ЧТО ОТ НИХ ОСТАВАЛСЯ ТОЛЬКО ФАРШ! ЧТОБЫ ПРОСТО, ЕБАНЫЙ В РОТ, ПРИБЛИЗИТЬСЯ К НЕМУ НА ВЫСТРЕЛ! И ТЕПЕРЬ, КОГДА МЫ СТОЯЛИ НАД НИМ, КОГДА ОН БЫЛ НАШИМ, КОГДА МЫ МОГЛИ ЗАКОНЧИТЬ ЭТУ ВОЙНУ ОДНИМ ДВИЖЕНИЕМ ПАЛЬЦА — ТЫ ОПУСТИЛ РУКУ! ТЫ СТРУСИЛ! ИЗ-ЗА ТВОЕГО ЕБУЧЕГО МОЗГА, В КОТОРОМ ВМЕСТО СЕРЫХ КЛЕТОК ОДНА ПОХОТЬ И ТУПОЕ САМОЛЮБОВАНИЕ, ТАИР СИЛЬВЕСТРИ ЖИВ!
Он сделал шаг вперед. Я не двинулся.
— ОН ПОД ЗАЩИТОЙ ТАРОНА КАЛИФРИ! — заорал Стивен мне прямо в лицо, и я почувствовал запах его перегара, табака и страха. Своего собственного страха, который он пытался перекричать. — А ТАРОН — ЭТО НЕ ПРОСТОЙ ВРАГ! ЭТО СТЕНА! ЭТО КРЕПОСТЬ! ЭТО ЧЕЛОВЕК, У КОТОРОГО БОЛЬШЕ ВООРУЖЕНИЯ, ЧЕМ У НАСЕЛЕНИЯ НЕКОТОРЫХ СТРАН! ТЕПЕРЬ НАМ БУДЕТ В ДЕСЯТЬ РАЗ ТЯЖЕЛЕЕ ВЫКУРИТЬ ИХ ОТТУДА! МЫ СТАЛИ ВЫШЕ, А ОНИ СПРЯТАЛИСЬ ЗА БРОНЮ! ПОЗДРАВЛЯЮ, БОСС! ТЫ ПРОСТО ОБОСРАЛСЯ В САМЫЙ ОТВЕТСТВЕННЫЙ МОМЕНТ! ТЫ ПРЕВРАТИЛ НАС В ПОСМЕШИЩЕ!
Кровь ударила в голову с такой силой, что в ушах зашумело, а перед глазами поплыли красные круги. Я почувствовал, как ноздри раздуваются, как воздух становится горячим и разреженным, как в печи. Внутри закипало то, что я не мог контролировать. То, что всегда вырывалось наружу кровью, криками и смертью.
Почему я не убил Таира тогда? Почему смотрел, как он истекает кровью, и нажал на курок только через целую вечность, когда было уже поздно? Почему эта сучка с глазами, полными ненависти и стали, заставила меня замереть? Я сам не знал. И это бешенство от незнания разрывало меня изнутри.
Я вскочил с кровати. Боль в позвоночнике исчезла. Адреналин выжег все, кроме ярости. Я был выше Стивена на голову. Шире в плечах. Я навис над ним, как грозовая туча, как молот над наковальней.
— ТАК БЫЛО НУЖНО! — заорал я, и мой голос перекрыл его крик. Голосовые связки разрывались, во рту появился привкус крови. — Я СКАЗАЛ — ТАК БЫЛО НУЖНО, ЗНАЧИТ, ТАК БЫЛО НУЖНО! ТЫ ПОНЯЛ МЕНЯ, СТИВЕН?! ТЫ МНЕ НЕ УКАЗЧИК! Я ЗДЕСЬ РЕШАЮ, КОГДА КОМУ УМИРАТЬ! Я — ГРЕБАНЫЙ БОГ В ЭТОМ ГОРОДЕ, И ЕСЛИ Я РЕШИЛ, ЧТО ТАИР ПОЖИВЕТ ЕЩЕ — ЗНАЧИТ, ТАК И БУДЕТ!
Но внутри, глубоко, в самом темном углу сознания, шевелился червь сомнения. Ты врешь. Ты сам не знаешь, почему не добил его тогда.
— ДА ПОШЕЛ ТЫ! — Стивен не отступил. Он вообще никогда не отступал. За это я его и держал рядом. — ПРОСТО ПРИЗНАЙ, ЧТО ВТЮРИЛСЯ В ЕГО ДОЧЬ, КАК ЖАЛКИЙ, СОПЛИВЫЙ ЩЕНОК! ПРИЗНАЙ, ЧТО ТЫ УВИДЕЛ ЕЕ ГЛАЗА, ОБОСРАЛСЯ ОТ ЧУВСТВ И НЕ СМОГ ДОБИТЬ ЕЕ ПАПАШУ, ПОТОМУ ЧТО ОНА СМОТРЕЛА НА ТЕБЯ! ПРИЗНАЙ, ЧТО ЭТА МАЛЕНЬКАЯ СУЧКА СЛОМАЛА ТЕБЯ ОДНИМ ВЗГЛЯДОМ!
Что-то во мне оборвалось. Словно внутри лопнула струна, удерживавшая тьму на месте.
Мир стал красным. Абсолютно, беспросветно красным.
Я не думал. Я не выбирал. Мое тело действовало быстрее, чем мозг. Рука сама потянулась к тяжелой вазе из горного хрусталя, стоявшей на тумбочке. Я чувствовал вес хрусталя — килограммов шесть, не меньше. Идеальный дробящий вес. Вес, способный проломить череп.
Я размахнулся. И швырнул вазу в стену.
В сантиметре от его головы.
Звук был прекрасен. Громкий, смачный, хрустальный звон разлетелся по комнате, сопровождаемый тысячей осколков. Один осколок, острый, как бритва, полоснул Стивена по правой скуле. Кожа разошлась мгновенно, обнажая желтоватую плоть. Алая кровь брызнула фонтаном, заливая его белую рубашку, брызгая мне на лицо, на губы, в глаза. Капли попали на губы. Я лизнул их. Вкус железа. Вкус жизни. Вкус власти.
Стивен не дрогнул. Не моргнул. Не отшатнулся. Он стоял как скала. Только в глазах заплясали бешеные огоньки, и на губах появилась тонкая, едва заметная улыбка.
— ЗАТКНИСЬ! — заорал я, чувствуя, как в горле что-то хрустнуло и разорвалось. Голос сел, превратившись в хриплый, бешеный рык раненого зверя. — СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ Я ПРОБЬЮ ТЕБЕ БАШКУ, А НЕ СТЕНУ! КЛЯНУСЬ СВОЕЙ МЕРТВОЙ МАТЕРЬЮ, Я ВЫРВУ ТВОЙ ПОГАНЫЙ ЯЗЫК И НАБЬЮ ЕГО ТЕБЕ В ЗАДНИЦУ, А ПОТОМ ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ЖЕ ЕГО ПРОГЛОТИТЬ!
Мы стояли друг напротив друга, два бешеных зверя в одной клетке. Дыхание тяжелое, прерывистое. Воздух пропитан запахом крови, пота, хрустальной пыли и грядущей смерти.
И в этот момент, разрывая тишину, зазвонил телефон.
Я, хромая, едва переставляя ноги, подошел к тумбочке. Экран светился назойливым белым светом. Владимир. Моя правая рука. Человек, который держал в своих руках мою грязную империю. Моя тень.
— Слушаю, — рявкнул я, сжимая трубку так, что пластик жалобно затрещал.
Из динамика донеслось мерзкое, противное, дребезжащее хихиканье. Владимир заливался как гиена, которую щекочут перышком.
— О-о-о, розовый пупсик! — протянул он слащавым, издевательским голосом. — А мы уж думали, вас там того... того... совсем! Вы живы, наш сладенький? Вы не наделали в штанишки от страха, когда наша маленькая девочка вас так ловко обвела вокруг пальца?
Розовый пупсик. Снова. Ярость, которую я сдерживал последние десять минут, вырвалась наружу черным, вязким потоком.
— СЛУШАЙ СЮДА, ТЫ, ЧЕРВЬ! — прошипел я в трубку, и в моем голосе было столько холода, что даже Стивен за моей спиной поежился. — Я ТЕБЕ, СУКА, ЯЗЫК ВЫРВУ С КОРНЯМИ И ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ЖЕ ЕГО СЪЕСТЬ! Я ВЫРВУ ЕГО, ПРОМОЮ В УНИТАЗЕ, ГДЕ МОИ ЛЮДИ СПРАВЛЯЮТ НУЖДУ, И ЗАСУНУ ТЕБЕ В ГЛОТКУ! ТЫ У МЕНЯ СВОИМИ КИШКАМИ ЗУБЫ ПОЧИСТИШЬ, ПОНЯЛ?! ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ РАЗ, ХОТЯ БЫ ОДИН ЕБАНЫЙ РАЗ, НАЗОВЕШЬ МЕНЯ ТАК, Я ПРИЕДУ К ТЕБЕ ДОМОЙ, УБЬЮ ТВОЮ ЖЕНУ НА ТВОИХ ГЛАЗАХ, УБЬЮ ТВОИХ ДЕТЕЙ, ПОКА ТЫ БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ, УБЬЮ ТВОЮ СОБАКУ И ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СЪЕСТЬ ЕЕ МЯСО СЫРЫМ! А ПОТОМ Я ПОДОЖГУ ТВОЙ ДОМ ВМЕСТЕ С ТОБОЙ И БУДУ СЛУШАТЬ, КАК ТЫ ВОЕШЬ! ТЫ ПОНЯЛ МЕНЯ, УРОД?!
Хихиканье оборвалось мгновенно. Как ножом отрезало. Повисла мертвая, гробовая тишина. Я слышал только тяжелое дыхание Владимира на том конце провода — испуганное, прерывистое, как у загнанной крысы.
А затем его голос стал ледяным. Деловым. Без единого намека на фамильярность.
— Ваш клуб взорвали, Босс, — сказал он ровно, четко, как приговор. — «Атлантида». На набережной. В два часа ночи. Пять килограммов в тротиловом эквиваленте.
Мир снова остановился.
— Что? — спросил я тихо. Очень тихо. Спокойно. — Повтори.
Я слушал, сжимая трубку. Пластик пошел трещинами.
— Взрыв в два часа ночи, Босс. Пять килограммов в тротиловом эквиваленте. Возможно, больше. Здание сложилось как карточный домик. Сейчас там груда бетона, арматуры и... — он замолчал на секунду. — И человеческого мяса. Два охранника погибли на месте. Их разорвало на куски. Мы нашли только ботинки и зубы. Еще трое в реанимации. Один, скорее всего, не выживет — у него пробиты легкие осколками, врачи говорят, что шансов почти нет.
Он замолчал на секунду.
— И, Босс... — голос Владимира дрогнул впервые за весь разговор. — Там еще кое-что.
— Говори, — мой голос был спокоен. Спокоен, как перед убийством.
— На стене, которая чудом уцелела... кто-то краской из баллончиков нарисовал надпись. Крупными, жирными буквами. «БЕЛЛУЧЧИ — РОЗОВЫЙ ПУПСИК».
Кровь закипела. Адреналин ударил в мозг дозой чистого яда. Моя империя. Мое имя. Они посмели тронуть мое имя. Розовый пупсик. Эта дрянь, Агнеса. Из-за гребаного розового порошка!
— Кто посмел? — спросил я. В голосе не было эмоций. Только холодная, беспощадная геометрия мести.
Владимир тяжело вздохнул.
— Предварительно... камеры были отключены за час до взрыва. Профессиональная работа. Но мы подозреваем Тарона Калифри. Его люди засветились в том районе за час до взрыва. Однако он делал это слишком скрытно... Это странно. Не в его стиле. Возможно, это был кто-то другой.
Тарон не станет делать что-то скрытно. Это не про него. Тогда кто?
— Есть еще один вариант, — голос Владимира стал еще тише. — Марко Калифри. Сын Тарона. Он давно точит зуб на ваш бизнес, шеф. Конкурирует с вами. Переманивает клиентов. Сбивает цены. Он хочет ваше место. И он достаточно молод и туп, чтобы сделать что-то такое. Достаточно труслив, чтобы не оставлять следов, но достаточно амбициозен, чтобы попытаться.
Марко Калифри. Сынок Тарона. Соперник по бизнесу. Выскочка, который думает, что может играть в большие игры, пока папочка прикрывает его спину. Маленький, жалкий ублюдок.
— Он не посмел бы, — сказал я, но в голосе не было уверенности. — Он слишком труслив.
— Трусливые крысы самые опасные, босс. Они кусают, когда не ждешь. И прячутся в темноте.
— Найдите заказчика, — произнес я приказным тоном.
Я медленно убрал трубку от уха. Посмотрел на нее. На треснувший экран, на котором отображалось имя «Владимир». А затем с силой, которой позавидовал бы гидравлический пресс, я швырнул телефон в стену.
Аппарат взорвался фейерверком. Пластик, стекло, микросхемы, аккумулятор — все разлетелось в разные стороны с громким, сочным треском.
Я дышал тяжело. Ноздри раздувались, втягивая воздух большими, жадными глотками. Грудная клетка ходила ходуном.
— Ну? — Стивен стоял у стены, вытирая тыльной стороной ладони кровь со скулы. Кровь все еще сочилась, но он даже не морщился. — Что теперь будем делать, босс?
Я медленно повернулся к нему. Мои глаза, должно быть, выглядели как у бешеного зверя — красные, безумные, с расширенными до предела зрачками. Но в глубине, за этой красной пеленой, плескался лед. Холодный, расчетливый, арктический лед.
Я улыбнулся.
Улыбка была страшной. Одни зубы — крупные, белые, сжатые до скрежета.
— Что у Таира Сильвестри самого ценного? — спросил я, и мой голос был похож на скрежет надгробной плиты.
Стивен замер. Он знал этот тон. Он слышал его только дважды в жизни. И оба раза после этого кто-то умирал долго и мучительно.
Он подумал секунду. А потом его глаза расширились. Сначала от удивления. Потом — от понимания. А затем на его губах расползлась точно такая же хищная, безумная улыбка.
— Его дочь, — ответил Стивен, и в его голосе зазвучало предвкушение. — Агнеса. Она для него всё. Смысл жизни. Воздух, которым он дышит. Ради нее он согласился на защиту Тарона. Ради нее он готов на все.
— Агнеса Сильвестри, — повторил я по слогам, смакуя имя, как дорогое вино. — Добрая, невинная, сильная. Гордая, заботливая, веселая, умная. И которая не даст себя в обиду, да? — я усмехнулся, вспоминая ее взгляд в бассейне. В ее глазах была ненависть. Был вызов. Была сталь.
Я вспомнил, как она стояла над отцом, закрывая его своим телом. Как смотрела на меня, не отводя глаз, даже когда я поднял пистолет.
Она была красива в этот момент. Красива той дикой, опасной красотой, которая заставляет сердце биться быстрее. Но теперь... теперь я хотел не ее красоты. Я хотел ее сломленной воли.
Я повернулся к Стивену.
— Я хочу это увидеть, Стивен. Я хочу посмотреть, как ее сила сломается об мою жестокость. Я сломаю ее. Не физически. Физически — это слишком быстро, слишком просто. Это для животных. Я сломаю ее дух. Я заставлю ее умолять меня о смерти, стоя на коленях в луже собственной крови. Я убью Таира у нее на глазах. Медленно. По кусочкам. И она будет смотреть.
Я шагнул к окну, разбил стекло голым кулаком. Осколки впились в кожу, но я не почувствовал боли. Только холодный ветер ударил в лицо.
— Стивен, — сказал я, не оборачиваясь. — Скажи нашим людям. Я хочу, чтобы за каждым шагом Агнесы Сильвестри следили. Каждый ее вдох. Каждый звонок. Каждый поход в туалет. Каждую секунду ее жалкой, никчемной жизни. Я хочу знать, что она ест на завтрак. Какой губной помадой красит губы. В какой позе спит. Мне нужна карта каждого ее перемещения. Мне нужны имена всех, с кем она говорит. Мне нужны ее слабости, ее страхи, ее секреты.
Я развернулся. Мои глаза горели в полумраке комнаты, как два адских огня.
— Она думает, что она в безопасности? Что она под защитой своего папочки и Тарона Калифри? — я усмехнулся. — Она ошибается. Она впустила дьявола в свою жизнь в тот самый момент, когда бросилась под пулю, спасая своего отца. А теперь она перешла все границы. Теперь я покажу ей, что значит быть по-настоящему беспомощной.
Я подошел к разбитой вазе, нагнулся и поднял самый острый осколок. Крупный, треугольный, с режущей кромкой, как у бритвы. Я провел им по своей ладони — медленно, с наслаждением. Кожа разошлась мгновенно. Кровь хлынула ручьем.
— Это война, Стивен, — сказал я, глядя на свою кровь. — Теперь я отвечу. И первая кровь — моя. Но последняя будет их. Вся семья Сильвестри будет истекать кровью. Так же как и семья Калифри. Каждый, кто носит эти фамилии. Каждый, кто знает их. Каждый, кто посмел встать на их сторону. Я выжгу их имена из этого города. Я сотру их в порошок. Я сделаю так, что их смерть будут вспоминать в кошмарах.
— Иди, — сказал я, и в моем голосе прозвучало нечто такое, от чего Стивен, не прощаясь, развернулся и вышел. — И передай всем нашим ищейкам: кто упустит эту сучку — тот лишится языка. А потом — головы.
Стивен кивнул перед тем, как закрыть за собой дверь.
Я остался один.
В комнате пахло кровью, хрустальной пылью и грядущей смертью.
Я посмотрел на свою разбитую ладонь, на стекающую по пальцам кровь, и улыбнулся. Агнеса Сильвестри. Она думала, что на этом всё закончится. О, нет, девочка. Я тот самый монстр, которым матери пугают своих детей. Я тот, кто приходит в темноте. И когда я закончу с твоим отцом, когда я вырву твою семью с корнем, когда ты будешь стоять на коленях в луже их крови и молить о смерти.
Это будет лучший момент в моей жизни.
Я сжал кулак, чувствуя, как кровь брызгает на лицо, и рассмеялся. Смех разнесся по пустой комнате, отражаясь от стен, умножаясь, превращаясь в безумную какофонию.
Смех обрывается.
Смотрю на смятую простыню рядом со мной. На подушку, которая хранит запах ее волос.
Я беру наволочку, подношу к лицу. Вдыхаю. Ваниль и жасмин. Ее запах.
Я сжимаю наволочку в кулаке, рву ткань, разбрасываю клочки по комнате.
— Ты моя, Искорка, — голос хриплый, бешеный. — Живая или мертвая. Ты моя.
Я найду тебя. Даже если придется перевернуть каждый камень в этом городе. Даже если придется убить каждого, кто встанет на моем пути.
Я найду тебя.
И ты заплатишь.
Как и твой гребаный отец.
_____
Как вам глава? Пишите свои впечатления и ставьте свои звёздочки, чтобы я понимала что надо продолжать в том же духе.
Прошу вас подписаться на мой ТГК- Khatiovarii.
Так как главы выходят быстрее в зависимости от от количества подписчиков.