10 глава. Кровавая бойня
Даниэль Беллуччи
Выстрелы снаружи. Перестрелка. Кто-то ломится на территорию.
Я выхожу из спальни, на ходу снимая пистолет с предохранителя. Пальцы привычно ложатся на рукоять — гладкая, тёплая сталь, как часть моей руки. Тело переходит в боевой режим автоматически, на инстинтах, отточенных годами крови, пыток и убийств. Мышцы напрягаются, дыхание становится ровным, пульс замедляется. Я готов рвать глотки.
Прохожу коридор, спускаюсь на несколько ступеней — и вдруг останавливаюсь.
Мысль. Тупая, скребущая, как ноготь по стеклу. Как зубная боль, от которой хочется выстрелить себе в голову: вернись.
Стискиваю челюсть, прожигая взглядом лестницу вниз, где гремят выстрелы и матерятся мои люди. Там — враги, которых нужно рвать на куски. Там — кровь и адреналин. Там — моя стихия, то, ради чего я живу, то, что построил своими руками.
А здесь, наверху — она.
Одна. Без защиты. Без оружия. С простреленным плечом и вывихнутой рукой.
Ради неё я должен быть там, внизу. Ради неё я должен защищать свой дом, свои территории, свою власть. Она — причина. Она — слабость. Она — трещина в броне, которую я не заказывал.
Разворачиваюсь. Иду обратно.
Не бегу. Иду. Медленно, тяжёлым шагом, и каждый шаг отдаётся в висках пушечным ударом. Ненавижу себя за это. Ненавижу, что мои ноги сами несут меня к ней. Ненавижу, что она стала тем, о ком я думаю в первую очередь, когда стреляют.
Толкаю дверь спальни. Бесшумно.
Она стоит у окна.
Тонкий, хрупкий силуэт в лунном свете. Волосы рассыпались по спине, плечи дрожат, пальцы впиваются в подоконник так, что костяшки побелели. Смотрит вниз — туда, где бассейн, где луна отражается в воде, как в зеркале, как в могиле.
И я сразу понимаю, что она задумала.
Эта гордая, несломленная сука решила, что побег — это выход. Что вода — это свобода. Что смерть лучше, чем я.
— Отойди от окна, Искорка. Сейчас же.
Голос спокойный. В нём ласка — такая же ласковая, как лезвие ножа у горла. Как удар кинжала в живот. Как мои пальцы на её шее.
Она вздрагивает. Оборачивается. И я вижу её глаза.
В них страх. Настоящий, животный, первобытный страх, от которого кровь разогревается быстрее адреналина, от которого в паху становится тесно. Зрачки расширены так, что радужка почти исчезла, дыхание прерывистое, грудь вздымается под мокрой, грязной пижамой. Она боится меня. Боится так, что, наверное, сердце сейчас выпрыгнет из груди.
Но под страхом — вызов.
Не сломалась. Не согнулась. Не упала на колени. Стоит передо мной — маленькая, слабая физически, истекающая кровью, промокшая до нитки, дрожащая от холода и ужаса. Но внутри — стальной стержень, который я хочу сломать, раздавить, превратить в пыль.
Это бесит. Это заводит. Это нужно выжечь калёным железом.
Поднимаю пистолет. Дуло смотрит ей в живот — туда, где под кожей бьётся её маленькое, испуганное сердце. Чёрное, холодное, безжалостное.
Она смотрит на него. На чёрную дыру, из которой вылетает смерть. Зрачки расширяются ещё сильнее, губы дрожат, но она не отводит взгляд. Не закрывает глаза. Не молит о пощаде.
Смотрит на меня.
— Только попробуй, — говорю тихо. Каждое слово сочится ядом, как гной из раны, как кровь из её плеча. — Прострелю колени, пока ты будешь лететь. Будешь ползти к воде по плитке, размазывая свои кости. Будешь оставлять кровавый след, как улитка — слизь. Хочешь?
Она смотрит на меня. В мои пустые глаза — чёрные, как дуло пистолета, как та бездна, в которой я живу уже много лет. На пистолет. На мой палец, лежащий на спусковом крючке.
Потом — вниз. На воду.
Ветер бьёт ей в лицо, размётывает волосы. Мокрая пижама облепила тело, и я вижу каждый изгиб — хрупкие плечи, тонкую талию, бёдра, которые я сжимал минуту назад, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами. Она дрожит. От холода, от страха, от боли в простреленном плече.
Я вижу, как по её руке течёт кровь — медленно, тяжело, алыми каплями, падающими на пол, на плитку, на подоконник. Как она прижимает раненое плечо к телу, чтобы не шевелить его лишний раз. Как каждый вздох отдаётся в её лице гримасой боли.
Ей больно. Очень больно. Но она не жалуется. Не просит. Не умоляет.
Стоит и смотрит на меня.
И в этот момент я смотрю на неё и думаю: какая же ты гребаная проблема, Искорка.
Проблема. Которая отказывается подчиняться. Которая не молит, не плачет, не умоляет. Которая стоит и смотрит на меня с вызовом, даже когда у неё пуля в теле. Даже когда я держу пистолет у её лица. Даже когда её кровь течёт по руке и капает на пол.
Это бесит. Это нужно выжечь.
— Я сказал — отойди, — рычу я. — Не заставляй меня повторять.
Она делает шаг назад. К окну.
— Стоять, сука.
Она не слушается. Ещё шаг. Подоконник уже у её спины. Я вижу, как напрягаются её ноги, готовые к прыжку. Как сжимаются пальцы на подоконнике. Как расширяются зрачки — в них нет страха смерти. В них решимость.
Она действительно собралась прыгать. Эта сука выбрала не подчинение. Выбрала воду, холод, риск. Всё, что угодно, только не меня.
— Последний раз, Агнеса. Отойди.
Она смотрит на меня. В её глазах — не страх. Не ненависть. Решимость. И какая-то странная, бешеная надежда.
Она не хочет умирать. Она хочет жить. Она прыгает не в смерть — она прыгает к свободе. К Тарону. К отцу. К побегу.
Она думает, что сможет доплыть. Что сможет выбраться. Что сможет убежать.
Глупая сука.
Она не умеет плавать.
— НЕ СМЕЙ!
Она прыгает.
— СУКА!
Нажимаю на спуск. Даже не целясь — на автомате, на инстинкте. Палец давит на крючок сам, без команды, без мысли. Тело действует быстрее мозга.
Выстрел.
Грохот разрывает тишину ночи, ударяет в стены, возвращается эхом.
Пуля входит ей в плечо. В то самое плечо. В правое. В которое я стрелял в первый раз, когда она бросилась под пулю за отца. Которое почти зажило. Которое я прострелил снова.
Кровь брызжет в воздухе — алая, горячая, живая. Я вижу, как её тело дёргается от удара, как голова запрокидывается назад, как рот открывается в беззвучном крике. Боль — дикая, адская, разрывающая — искажает её лицо, делает его белым, как мел.
Но она уже летит. Летит вниз, раскинув руки, как птица со сломанными крыльями. Волосы развеваются, пижама хлопает на ветру. Она падает так медленно — как в замедленной съёмке, как в кошмаре, который никогда не закончится.
Я бросаюсь к окну, вжимаюсь в подоконник, вглядываюсь в темноту. Смотрю, как она падает. Как её тело вращается в воздухе. Как кровь из простреленного плеча разлетается каплями, блестящими в лунном свете.
Всплеск.
Вода вздымается фонтаном, разлетается во все стороны брызгами. Я слышу, как она кричит под водой — глухой, булькающий звук, от которого у меня внутри всё переворачивается. Кровь застывает в жилах.
Вижу, как её тело погружается. Как волосы стелются по воде, как руки беспомощно дёргаются, как она бьётся, барахтается, пытается выплыть. Пытается. Борется. Не сдаётся.
Но она не умеет плавать. Тонула в детстве, панически боится воды — я читал её дело, я знаю. Захлёбывается, дёргается, идёт ко дну, глотая воду, задыхаясь, умирая.
Кровь расползается вокруг неё алым облаком. Её кровь. Моя Искорка истекает кровью в моём бассейне.
Стою, сжимая пистолет так, что костяшки белеют. Смотрю вниз, как она медленно погружается на дно, как движения становятся всё слабее, как жизнь вытекает из неё вместе с алыми нитями.
Мне плевать.
Пусть тонет. Пусть захлебнётся. Пусть сдохнет.
Одной проблемой меньше. Мне никто не нужен. Тем более эта гордая, несломленная сука, которая смотрит на меня с вызовом, даже когда я держу пистолет у её лица. Которая прыгнула в окно, а не упала на колени. Которая выбрала борьбу, а не подчинение.
Пусть дохнет.
Отворачиваюсь. Делаю шаг прочь.
И что-то останавливает меня.
Не знаю что. Не знаю почему. Не знаю, какого хрена мои ноги не слушаются, не идут вниз, к выстрелам, к врагам, к крови. Вместо этого они разворачивают меня обратно к окну.
Я смотрю на воду. На алое облако, которое становится всё больше. На её тело, которое лежит на дне и не двигается. На руки, раскинутые в стороны, как распятие. На волосы, стелющиеся по плитке, как водоросли.
Она умрёт. Если я не достану её — она умрёт.
Чёрная, тяжёлая, тошнотворная волна поднимается изнутри. Не жалость — я давно забыл, что это такое. Не сострадание — я выжег его калёным железом много лет назад.
Бешенство.
Чистое, животное, ослепляющее бешенство. Потому что эта сука посмела умереть без моего разрешения. Потому что она забрала у меня то, что принадлежит мне по праву — её жизнь, её боль, её страх, её смерть. Всё это — моё. Только моё.
— СУКА! — реву в пустоту, и голос разрывает тишину, как нож — брюхо.
Перекидываю тело через подоконник. Прыгаю.
Удар о воду обжигает холодом — резким, как пощёчина, как удар ножом. Воздух вышибает из лёгких, глаза заливает водой, в ушах — глухой гул.
Ухожу в глубину, разрезая алую пелену. Вода мутная от крови — её крови, — но я вижу её. На дне, у самого дна, белая окровавленная пижама развевается, как флаг, как саван, как прощание. Волосы стелются по плитке, руки раскинуты в стороны. Она не двигается.
Делаю мощный гребок, разрезая воду, раздвигая кровавые нити. Сердце колотится где-то в горле — не от страха, от гребаной ярости, что эта сука заставила меня прыгать за ней. Что она посмела прыгнуть. Что она посмела заставить меня её спасать.
В тот же момент рядом в воду врезается ещё одно тело.
Тарон Калифри.
Узнаю его даже в этой кровавой мути — широкие плечи, мощные руки, бешеная ненависть в глазах. Он видит Агнесу на дне, видит меня — и бросается к ней. В руке сверкает нож.
— Прочь, ублюдок! — орёт он, разрывая воду.
Ярость затмевает разум. Чёрная, животная, ослепляющая ярость заливает глаза, как кровь — воду. Как посмел прийти сюда? Как посмел коснуться того, что принадлежит мне? Как посмел встать между мной и моей Искоркой?
Сталкиваемся под водой. Мир сужается до одной схватки — до воды, до крови, до ненависти.
Он бьёт ножом — я уворачиваюсь, лезвие скользит по рёбрам, оставляя кровавую полосу. Боль — острая, как поцелуй смерти, — разгоняет кровь быстрее. Отвечаю ударом кулака в челюсть — мышцы напрягаются, костяшки врезаются в кость. Он захлёбывается, пускает пузыри, но не выпускает нож. Сжимает рукоять мёртвой хваткой.
Выныриваем, хватая ртами воздух. Кашляем, задыхаемся, отплёвываемся.
Тарон бросается снова. Его пальцы впиваются мне в горло, сжимают, пытаются утопить, утянуть на дно. Его руки сильные — он не слабак, не из тех, кого я ломаю походя. Он дерётся за эту девчонку, как за свою жизнь.
— Она не твоя! — рычит он. — ТЫ НЕ ПОЛУЧИШЬ ЕЁ! СЛЫШИШЬ? НЕ ПОЛУЧИШЬ!
Хватаю его за руку, выворачиваю, ломаю хватку. Борьба под водой — яростная, дикая, без правил. Он бьёт ногой по моему колену, я отвечаю ударом в солнечное сплетение. Он пытается достать ножом до горла — я перехватываю запястье, кручу, ломаю.
Но он силён. Бешеный. Дикий. Он бьётся за неё. Не за себя. Не за месть. За неё. И это бесит меня больше всего.
Почему он бьётся за неё? Почему все бьются за неё? Отец, Тарон, охранники, которых она поцарапала. Она собирает вокруг себя верность, как магнит — железо.
А у меня — никого.
Выхватываю пистолет. Вода стекает по стволу, пальцы скользят от крови, от слизи, от воды, но я сжимаю рукоять мёртвой хваткой — так, что костяшки трещат.
Тарон видит оружие. Глаза расширяются. Он бросается в сторону, пытаясь уйти с линии огня — но поздно.
Нажимаю на спуск.
Выстрел.
Пуля входит ему в ногу. Уходит в воду глухим хлопком — и в тот же момент вода вокруг окрашивается свежей кровью. Он вскрикивает — громко, дико, нечеловечески. Тело дёргается, он захлёбывается, пытается удержаться на поверхности, но простреленная нога не слушается. Идёт ко дну, хватаясь за воду руками, глотая воздух, который не может вдохнуть.
Он тонет. Мой враг тонет в собственной крови. Уходит на дно, цепляясь за жизнь, извиваясь, как червь на крючке.
Пусть захлебнётся. Пусть сдохнет на дне, рядом с её кровью. Пусть гниёт там, где нет света.
Разворачиваюсь к Агнесе.
Она на дне. Тело медленно колышется от течения, как водоросль, как брошенная тряпичная кукла. Белая пижама развевается, волосы стелются по плитке. Она не двигается. Не дышит. Её лицо — белое, как смерть, губы синие, глаза закрыты.
Ныряю. Вода обжигает холодом, но я не чувствую. Хватаю её за талию — прижимаю к себе, вжимаю в грудь. Она холодная. Слишком холодная. Такая холодная, что меня бьёт дрожь. Её тело — как лёд, как труп, как что-то, что уже не вернуть.
Отталкиваюсь от дна, работая одной рукой, второй прижимая её к себе, не давая уйти. Мышцы горят, воздуха не хватает, лёгкие разрываются от недостатка кислорода, но я не отпускаю. Не отпущу. Никогда не отпущу.
Всплываем. Воздух врывается в лёгкие — жёсткий, холодный, колючий. Я кашляю, задыхаюсь, отплёвываюсь, но не выпускаю её. Тащу к бортику, перекидываю её безжизненное тело через край, вываливаюсь сам, падая на плитку рядом с ней.
Она лежит на спине. Бледная. Синяя. Губы посинели, веки закрыты, грудь не вздымается. Она не дышит.
— НЕ СМЕЙ! — рычу, наваливаясь на её грудь. — НЕ СМЕЙ, СУКА!
Раз, два, три. Грудная клетка прогибается под моими ладонями. Вода выливается из её рта — мутная, розоватая от крови.
— НЕ СМЕЙ УМИРАТЬ! Я ТЕБЕ ЗАПРЕЩАЮ!
Раз, два, три. Наклоняюсь, зажимаю её нос, делаю вдох в её рот — вдуваю воздух, чувствуя, как её грудь поднимается. Откидываюсь, снова давлю на грудь.
Раз, два, три. Вдох.
Раз, два, три. Вдох.
Ничего. Она не дышит.
— ДЫШИ, БЛЯДЬ! Я КОМУ СКАЗАЛ?!
Ещё удар — сильнее, жёстче, с ненавистью. Ещё удар. Вдох. Ещё удар. Ещё. Ещё. Ещё.
Она кашляет.
Вода хлещет из её горла — грязная, розовая, с кровью. Она кашляет, задыхается, бьётся в конвульсиях, извивается на плитке, как рыба, выброшенная на берег. Переворачиваю её на бок, поддерживаю, пока она выплёвывает воду. Тело сотрясается от кашля, плечо кровоточит — из простреленной раны течёт свежая кровь, смешиваясь с водой, с плиткой, с грязью.
Она дышит.
Жива.
Откидываюсь назад, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как мышцы горят от напряжения, как холод пробирает до костей. Смотрю на неё. На мокрые волосы, прилипшие к лицу. На разорванное плечо, из которого всё ещё сочится кровь. На дрожащие губы, которые шепчут что-то невнятное. На её лицо — бледное, мокрое, в крови и слезах.
Она жива.
Эта гребаная, упрямая, гордая сука — жива.
Я должен быть доволен. Я спас её. Она в моих руках. Никуда не денется.
Но внутри — пустота. И злость. И что-то ещё, чего я не могу назвать.
Она открывает глаза. Мутные, бешеные, полные боли и ужаса. Она видит меня. Узнаёт.
И бросается на меня.
— ПУСТИ! — кричит она, ударяя меня кулаками в грудь. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!
Бьёт меня. Слабо, беспомощно — у неё нет сил, она еле держится, — но бьёт. Кулачками по груди, по плечам, по лицу. Царапает ногтями — оставляет кровавые полосы на моей щеке. Пытается оттолкнуть, отползти, убрать мои руки с её тела.
Плечо разорвано. Кровь течёт по руке, заливает пижаму, капает на плитку. Каждое движение причиняет ей боль — я вижу это по её лицу, по тому, как она кривится, как сжимает зубы, как белеют губы. Но она борется. Она всегда борется. Даже сейчас, задыхаясь, захлёбываясь, с пулей в теле, истекая кровью, она не сдаётся.
— ТИХО! — рычу я, хватая её за руки, прижимая к плитке. — УСПОКОЙСЯ!
— НЕ ТРОГАЙ! — она вырывается, и в её глазах — слёзы.
Не слезы страха. Слёзы боли. Слёзы унижения. Она плачет не потому, что боится меня. Она плачет потому, что её тело предало её. Потому что она слаба. Потому что не может вырваться. Потому что пуля в плече разрывает мышцы при каждом движении, и каждый вдох — пытка.
— ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! — кричит она, и голос срывается, ломается, превращается в хрип. — ПОЖАЛУЙСТА... ОТСТАНЬ...
Голос ломается. Она всхлипывает — громко, по-детски, уже не сдерживаясь, — и это всхлипывание режет меня по живому.
Сжимается в комок. Пытается закрыться от меня, спрятаться, стать маленькой, незаметной. Вся её гордость, вся смелость, вся сила разбиваются о боль, о страх, о холод, о беспомощность.
Она просто девочка. Маленькая, испуганная, истекающая кровью девочка, которую ранили. Которую сломал я.
— Пожалуйста... — шепчет она, и слёзы катятся по щекам, смешиваясь с кровью, с водой из бассейна. — Пожалуйста... не надо...
Смотрю на неё. На разорванное плечо, из которого всё ещё сочится кровь. На дрожащие губы — посиневшие, искусанные в кровь. На мокрые волосы, прилипшие к лицу. На прекрасные голубые глаза, полные слёз, боли, унижения.
Я вижу, как пульсирует её плечо. Вижу, как ей больно. Вижу, как она пытается скрыть эту боль, сжать зубы, не заплакать — но не может.
— Тише, — говорю, и голос звучит хрипло, чуждо для меня самого. — Не дёргайся. Я не трону.
Она не верит. Я вижу — она не верит. Её глаза расширены, зрачки дрожат, тело напряжено до предела. Она ждёт удара. Ждёт боли. Ждёт, что я сделаю что-то ещё.
Но у неё нет сил бороться. Она лежит на плитке, дрожит и смотрит на меня. С ужасом. С ненавистью. И с чем-то ещё — чего я не могу разобрать.
Открывает глаза шире, переводит взгляд на бассейн, на алую воду, на то место, где я вытащил её со дна.
— А где... Тарон? — Голос слабый, едва слышный. — Он приходил... вроде...
Оборачиваюсь. Вода в бассейне успокаивается, становится гладкой, как зеркало, но в ней всё ещё плавает алое облако — его кровь.
— Там, — говорю равнодушно, отворачиваясь. — На дне.
— НЕТ! — кричит она, пытаясь встать.
Дёргается, опирается на раненую руку — и вскрикивает от боли. Падает обратно на плитку, но не сдаётся. Пытается снова, хватаясь за бортик, скользя пальцами по мокрой плитке. Её лицо искажается от боли, зубы сжаты, на лбу выступает пот.
— СПАСИТЕ ЕГО! — Голос срывается на крик, на хрип, на кашель. — ПОЖАЛУЙСТА! СПАСИТЕ!
Смотрит на меня. В её глазах — слёзы, боль, мольба. Эта гордая, несломленная девчонка, которая прыгнула в окно, несмотря на пистолет у живота, которая плюнула в лицо смерти, которая тонула, но не звала на помощь — умоляет меня спасти врага.
— Пожалуйста, Даниэль... — шепчет она. — Я прошу тебя... Он хотел мне помочь... Он пришёл ради меня и отца...
Смотрю на неё. На разорванное плечо. На дрожащие губы. На мокрые волосы, прилипшие к лицу. На эту гребаную девчонку, которая умоляет за человека, который пытался меня убить.
Что-то во мне ломается.
Не знаю что. Не знаю почему. Какой-то гребаный сбой в системе, какой-то вирус, который она запустила в мою голову, в мою грудь, в мою душу. Я не спасаю Тарона ради неё. Я спасаю его, потому что она просит. Потому что её голос, её слёзы, её мольба — это рычаг. Я даю ей то, что она хочет, чтобы потом забрать всё.
— Если я спасу его — ты будешь должна мне, — говорю я. — Ты будешь должна мне всё. Поняла?
Она кивает, не отводя взгляда.
Поднимаю голову и рявкаю в темноту:
— К бассейну! Живо! Вытащить Калифри!
Мои люди, которые замерли в отдалении, переглядываются. Они не понимают. Я сам не понимаю.
— Я СКАЗАЛ — ВЫТАЩИТЬ! ЖИВО!
Ко мне подбегают двое. Киваю на бассейн.
— На дне. Нога прострелена. Вытащить. Живым.
Они смотрят с недоумением, со страхом — но спорить не смеют. Один ныряет, разрезая воду, через несколько секунд они вытаскивают Тарона на бортик.
Он кашляет, захлёбывается, отплёвывается. Из раны на ноге хлещет кровь — алая, горячая, живая. Но он жив.
Мои люди хватают его под руки, волокут к машине. Тарон пытается сопротивляться, дёргается, ругается, но простреленная нога не слушается. Он едва переставляет ноги, повисая на них, как мешок с мясом.
— Тарон! — Агнеса пытается подползти к нему, дотянуться, но я не пускаю.
Прижимаю её к себе — она сопротивляется, слабо, беспомощно, но я держу крепко. Её тело дрожит в моих руках. От холода, от боли, от страха, от потери крови. Она маленькая, лёгкая, хрупкая — как птица, как искра, как что-то, что я могу раздавить одним движением.
Но не раздавливаю. Не могу.
— Сидеть! — рычу я. — Не дёргайся. Истечёшь кровью.
Она не слушается. Смотрит на Тарона, на его окровавленную ногу, на то, как его волокут к машине.
Тарон открывает глаза. Мутные, полные боли, полные ненависти. Смотрит на меня. На Агнесу. На мои руки, которые сжимают её.
— Убью... — шепчет он, и в голосе — ненависть. — Убью, тварь...
— Перевяжите его и бросьте в машину, — приказываю своим, игнорируя угрозы. — Отвезите к чёрту. Если сдохнет по дороге — его проблемы.
Его тащат к чёрному внедорожнику. Тарон оглядывается, смотрит на Агнесу, на меня, и в его глазах — бешенство, боль, бессилие.
Я уже отворачиваюсь, прижимая Агнесу к себе, чувствуя, как её дрожь передаётся мне, как её холод проникает под кожу.
И в этот момент —
Выстрелы.
Очередь — короткая, жестокая, как удар плети.
Мои люди падают. Двое сразу — даже вскрикнуть не успевают, оседают на землю, как подкошенные, вжимаются лицами в плитку. Третий успевает вскрикнуть — коротко, остро, — прежде чем пули находят его.
Тарон, оставленный без поддержки, валится на колено. Хватается за простреленную ногу, лицо искажается от боли. Кровь хлещет из раны, заливая плитку, расползаясь под ним алыми лужами.
Из темноты выбегают люди. Четверо. Пятеро. С автоматами, вскинутыми стволами. Они окружают Тарона, прикрывают его, и я вижу знакомые нашивки — люди Калифри. Они пришли за ним.
— Командир! — один из них наклоняется к Тарону, подхватывает под руку. — Вы живы!
Мои люди тоже прибегают с оружием, окружая меня, вставая стеной.
— ПРОЧЬ! — рявкаю я на своих. — ОТОЙТИ!
Они колеблются. Смотрят на врагов с оружием, на меня, на Агнесу. Но я не повторяю дважды. Они отступают.
— Дочь Таира... — хрипит Тарон, показывая в нашу сторону дрожащей рукой. — Она там... заберите её...
Кровь ударяет в голову. Чёрная, тяжёлая, как ртуть. Мои люди мертвы. А эта сука...
Поднимаю пистолет. Вскакиваю на ноги, оставляя Агнесу на плитке одну. Иду к ним. Потом второй. Третий шаг. В голове — красная пелена, в ушах — гул крови, в груди — ярость, которая разрывает меня изнутри.
— Стоять! — орёт один из них, вскидывая автомат, направляя дуло мне в грудь. — СТОЯТЬ, ИЛИ СТРЕЛЯЮ!
Я даже не замедляюсь. Не смотрю на дуло. Не думаю о пулях. Знаю что он не посмеет. Поднимаю пистолет, палец ложится на спусковой крючок.
— Даниэль!
Голос за спиной. Тихий. Слабый. Но в нём — сталь.
Оборачиваюсь.
Агнеса стоит.
Шатается, едва держится на ногах — ноги трясутся, тело качается, как маятник. Но стоит. Вся мокрая, в крови — своей и чужой, — пижама прилипла к телу, волосы свисают мокрыми сосульками. Плечо разорвано, из раны всё ещё сочится кровь, течёт по руке, капает на плитку. Кап. Кап. Кап.
Она бледная, как смерть. Губы синие, глаза лихорадочно блестят — такой блеск бывает только у тех, кто стоит на грани. На грани жизни и смерти, на грани сознания и беспамятства, на грани человеческого и звериного.
Но она стоит.
Эта сломанная, израненная, почти утонувшая девчонка стоит передо мной на дрожащих ногах и смотрит мне в глаза.
В её руке — маленький розовый пакетик.
Откуда — не знаю. Может, в кармане пижамы был. Может, держала всё это время — пока тонула, пока задыхалась, пока я вытаскивал её из воды. Она не выпустила его даже под водой. Не выпустила, когда захлёбывалась. Не выпустила, когда я делал ей искусственное дыхание.
Смотрит на меня, и в её глазах — не страх, не ненависть. Решимость.
Мои люди направили на неё оружие.
— Отпустить оружие! — приказываю. — Только посмейте — убью на месте.
— Но босс...
— УБИРАЙТЕСЬ!
Они опускают оружие. Уходят. Остаюсь только я. И она.
— Не тронь их, — говорит она тихо.
Усмехаюсь. Эта слабая, раненая, истекающая кровью девчонка указывает мне? Защищает моих же людей от меня?
Делаю шаг к ней. Она не отступает. Ещё шаг — между нами метр.
Она подносит руку ко рту. Насыпает на ладонь розовый порошок из пакетика — мелкий, как пыльца, лёгкий, как облачко. Я смотрю на это, и до меня доходит — она сейчас сделает то же, что и с врачом. Тем же порошком.
Хватаю её за запястье — сжимаю так, что кости хрустят, — но она уже дует.
Розовое облако взрывается у моего лица. Вдыхаю, не успев задержать дыхание. Сладкий, приторный запах — и что-то резкое, химическое, от чего глаза начинает жечь, как кислотой, как огнём.
Голова тяжелеет. Мир начинает плыть — двоиться, троиться, размываться. Агнеса смотрит на меня, её лицо расплывается, как акварель под дождём. Она стоит надо мной — маленькая, дрожащая, истекающая кровью — и смотрит.
— Что... — пытаюсь сказать, но язык не слушается. Слова застревают в горле, превращаются в мычание.
Колени подгибаются. Падаю на колени — плитка больно врезается в кости. Потом на четвереньки. Ладони скользят по мокрой, скользкой поверхности, пальцы царапают камень.
Потом просто рушусь на плитку.
Ничком. Лицом вниз. Щекой прижимаюсь к холодной, мокрой, скользкой плите. Рядом — лужа крови. Её крови. Я поворачиваю голову, смотрю на неё снизу вверх, пытаюсь сфокусироваться.
Тело не слушается. Руки не двигаются. Ноги не чувствую. Веки тяжелеют, как свинцовые. Но я стараюсь держаться в сознании. Из последних сил. Из последней капли воли.
— Прости, — шепчет она. Замолкает на секунду, тяжело дыша. Её плечо кровоточит, она прижимает его к телу, и я вижу, как ей больно. Но она не падает.
А потом добавляет странно, почти насмешливо:
— Розовый пупсик.
Она стоит надо мной. Тяжело дышит, прижимая руку к разорванному плечу. Вся дрожит — мелкая, нервная дрожь пробегает по её телу. Но не падает. Не сейчас.
— Агнеса! Иди сюда, быстро! — кричит Тарон.
Она оборачивается. Тарон стоит, опираясь на плечо одного из своих людей. Нога перемотана жгутом, кровь всё ещё сочится. Но он держится. Смотрит на неё.
Она делает шаг. Второй. Земля уходит из-под ног, мир качается, но она идёт. Не падает. Идёт.
Подходит к Тарону. Он обнимает её здоровой рукой, прижимает к себе, вжимает в грудь. Она не сопротивляется.
— Ты как? — голос у него хриплый, срывается.
— Жива, — шепчет она, и слёзы наконец текут по щекам. — Где папа?
Сильная, — думаю я.
— Папа твой в безопасности, — говорит он. — Мы его вытащили. Он ждёт тебя.
Она всхлипывает. Громко, по-детски, уже не сдерживаясь. Слёзы смешиваются с кровью, с водой, с этой проклятой ночью.
— Я хочу к нему, — шепчет она. — Пожалуйста, увезите меня к нему.
Тарон смотрит на неё. На разорванное плечо. На дрожащие руки.
— Увезём, — говорит он твёрдо. — Обязательно увезём.
Поднимает голову, кивает своим:
— Уходим. Живо.
Люди Тарона окружают их, прикрывая со всех сторон. Один из них подхватывает Тарона, поддерживает, не давая упасть. Второй — Агнесу, потому что она уже не может идти сама. Ноги подкашиваются, сознание начинает плыть. Её голова падает на плечо человека, который её несёт.
Последнее, что она видит, прежде чем закрыть глаза, — моё тело на плитке у бассейна. Я не двигаюсь. Лежу ничком, в луже её крови, и смотрю на неё. Смотрю, как её уносят. Смотрю, как она уходит.
Она отворачивается. Прячет лицо на плече человека, который несёт её.
И её уносят в ночь.
А меня — во тьму.
_____________________________
Тгк- Khatiovarii