9 глава. Шаг в пустоту
Агнеса Сильвестри
Я лежу в его руках.
В его тяжёлых, грубых руках, которые сжимают меня так, будто я — кукла, игрушка, вещь. Даниэль спит. Дышит мне в затылок, прижимается сзади, и от его тела исходит жар, от которого меня тошнит. Я чувствую каждое его прикосновение кожей — и хочется кричать. Хочется вырваться, расцарапать ему лицо, бить, кусать, только чтобы он убрал от меня свои проклятые руки.
Но я не шевелюсь.
Я боюсь. Боюсь до дрожи, до стука зубов, до противной липкой слабости в коленях. Боюсь, что если пошевелюсь, он проснётся. И сделает что-то ещё. Или не сделает — и это будет ещё страшнее.
Слёзы текут по щекам. Тёплые, солёные, бесконечные. Они капают на подушку — на его подушку, — и я даже не могу их вытереть. Мои руки прижаты к телу его рукой. Даже мои слёзы теперь принадлежат ему.
За что? За что всё это?
Папа… Папочка.
Что они с тобой сделали?
Когда мы были в ангаре, я увидела — у него вторая нога тоже прострелена. Колено разбито. Чашечка разлетелась вдребезги. Нога висит плетью — беспомощно, мёртво, как нога тряпичной куклы.
А он молчит. Мой сильный, мой любимый папа — молчит и терпит. Не кричит, не плачет, не просит пощады. Только смотрит на меня. Только шепчет: «Беги, дочка. Не смотри».
Ради меня.
Ради меня он терпит эту дикую, нечеловеческую боль. Ради меня он остаётся в сознании, когда любой нормальный человек давно бы умер от шока. Ради меня он улыбался сквозь кровь, когда я вонзила нож ему в живот.
Я зажмуриваюсь. Перед глазами — его лицо. Уставшее, бледное, в синяках, в крови, в грязи. Но такое родное. Такое любимое. Единственное, что у меня осталось. Единственное, ради чего я ещё дышу.
Майкл...
Ты там, в Швейцарии. Ты ждёшь меня. Ты не знаешь, что я в постели чудовища. Ты не знаешь, что его руки везде.
Прости меня.
---
Внезапно тишину разрывает выстрел.
Резкий. Громкий. Оглушительный. Он бьёт прямо в сердце — как молния, как удар ножом, как пощёчина от всего мира, который решил, что я недостаточно настрадалась.
Я вздрагиваю так сильно, что, наверное, кровать ходит ходуном. Пружины стонут подо мной. Сердце подпрыгивает к горлу и застревает там, колотясь, как бешеное.
Даниэль реагирует мгновенно.
Он не просыпается — он взрывается. Вскакивает, как зверь, как хищник, которого разбудили в логове. Одним движением сдёргивает пистолет с тумбочки — я не вижу, как, но в следующую секунду оружие уже в его руке.
Щелчок предохранителя — этот звук громче выстрела. Громче всего на свете.
Широкие плечи. Напряжённая спина. Каждый мускул под кожей — как стальной канат, готовый разорваться. Злоба исходит от него физически — я чувствую её своей кожей, как жар от костра, как электричество перед грозой.
Я приподнимаюсь на локтях. Сердце колотится где-то в горле. Может, помощь?
Я должна пойти. Должна узнать. Должна быть там, если это шанс.
— ЛЕЖАТЬ! — орёт он. Даже не обернувшись. Даже не взглянув в мою сторону. — БУДЬ ТУТ!
Грубо. Зло. Приказным тоном. Как на собаку. Как на никчёмную шавку, которая должна сидеть в углу и не отсвечивать.
И меня прорывает.
Обида — горячая, горькая, едкая — поднимается из груди, заливает щёки краской стыда и ярости, сжимает горло спазмом, который душит меня.
Да как он смеет?! Кто он такой, чтобы так со мной разговаривать?! Кто дал ему право?! Этот ублюдок, который прострелил мне плечо, который заставил меня ударить ножом отца, который спит в моей постели и считает, что я — его вещь!
— Я тебе собака что ли?! — кричу я в ответ.
Голос срывается, дрожит, звенит от слёз, от обиды, от той дикой, невыносимой боли, которая разрывает меня изнутри.
— Да пошёл ты! Слышишь? ПОШЁЛ ТЫ, УРОД!
Он замирает.
Вся его огромная, напряжённая фигура застывает, как статуя. Как гранитная скала, в которую ударила волна и отступила.
Медленно — очень медленно, как в замедленной съёмке, как в кошмаре, который не может закончиться, — он поворачивается ко мне.
В темноте его глаза блестят. Злые. Пустые. Бешеные. В них нет ничего человеческого. Вообще ничего. Только тьма. Только голод. Только я.
Он делает шаг к кровати. Один шаг. Второй. Третий.
Каждый его шаг — как удар молота по моему сердцу. Каждый — как гвоздь в крышку моего гроба. Каждый — как обещание боли, которая будет длиться вечно.
Мне хочется сжаться в комок, забиться под одеяло, исчезнуть, стать невидимкой, превратиться в пыль, раствориться в воздухе, провалиться сквозь землю, в ад, в никуда.
Но я смотрю на него. Смотрю в упор, хотя внутри всё трясётся от страха — каждая мышца, каждый нерв, каждая частица моего тела. Я не отведу взгляд. Не дождётся.
Потому что если я сейчас отведу глаза — я проиграю. А проигрыш для меня — смерть. Не физическая. Та, что хуже.
Он подходит вплотную. Нависает надо мной — огромный, чёрный, страшный, как сама смерть. Наклоняется. Хватает меня за подбородок. Пальцы впиваются в кожу, сжимают челюсть, ломают, давят, крушат.
— Будешь тем, кем я скажу, — шипит он.
Голос тихий, тягучий, как мёд пополам с ядом. Как патока, в которой тонут мухи. Как кровь, которая медленно вытекает из раны.
— Поняла меня, Искорка?
Я смотрю в его глаза. В них — тьма. Бесконечная, бездонная, пустая. В них — я. Сломленная, грязная, плачущая. В них — моя смерть, которая ещё не пришла, но уже стоит на пороге.
— А теперь — сядь в угол и не рыпайся. Сука.
Отталкивает моё лицо — резко, брезгливо, будто я пустое место. Разворачивается и выходит, не закрывая дверь. Его шаги гремят в коридоре — тяжёлые, злые, удаляющиеся.
Я сижу на кровати. Прижимаю ладонь к саднящей коже на подбородке — там, где его пальцы оставили багровые отпечатки. Дышу часто-часто — так, что голова кружится, так, что в глазах темнеет, так, что кажется — ещё секунда, и я упаду без сознания.
Пытаюсь не сдохнуть от унижения.
Страх. Бессилие. Ненависть. Они душат меня, жрут изнутри, переваривают остатки того, кем я была.
Но сейчас… сейчас я просто девочка, которая сидит на кровати чудовища и пытается не разрыдаться.
---
Второй выстрел. Третий.
Потом — дикий, звериный, нечеловеческий вой.
Я вздрагиваю так, что, кажется, сердце выпрыгивает из груди. Вскакиваю — и, ненавидя себя за эту слабость, за это предательство собственной силы, за то, что я снова превращаюсь в ту маленькую девочку, которая боялась темноты и смерти, — забиваюсь в угол.
Сажусь на пол — холодный, паркетный, скользкий. Обхватываю колени руками. Зажмуриваюсь, как перепуганный ребёнок. Слёзы катятся по щекам. Я их не вытираю. Всё равно. Всё равно никто не видит. Всё равно никому нет до меня дела. Всё равно я здесь одна.
— НАЙДИТЕ ТАИРА! — голос снаружи. Другой. Старше. Грубее. Но до жути знакомый — ЖИВО! НАЙДИТЕ ЭТОГО УЁБКА!
Я узнаю этот голос.
Друг папы. Я знала его с детства — он приходил к нам, когда отец устраивал встречи. Я никогда не была с ним близка. Но он здесь. Он пришёл.
Я подползаю к окну на четвереньках — боюсь встать, боюсь, что меня увидят, боюсь, что это не правда, что мне показалось. Выглядываю осторожно — стараюсь не выдать себя, не попасть в полосу лунного света.
Внизу, в свете луны, блестит вода.
Огромный бассейн. Идеально синий, как небо в ясный день. Как свобода. Как смерть.
Третий этаж. Я считала ступеньки, когда меня тащили наверх. Высоко. Проклято высоко. Сердце ухает вниз, в живот, в пятки. Земля кажется такой далёкой. И такой близкой одновременно.
Мысли мечутся, сталкиваются, разбиваются в кровь, как моё тело разобьётся о плитку, если я промахнусь.
Если прыгнуть… Если прямо сейчас, пока они там стреляют… Я могу выбраться. Могу добежать до Тарона. Могу попросить помощи. Могу спасти папу.
Но я не умею плавать.
Совсем. С детства. С того самого дня, когда машина упала в реку и мама умерла, а я видя это прыгнула вслед с обрыва чтобы спасти её но было уже поздно, еле выжила, хлебая ледяную воду. С тех пор вода — мой враг. Я боюсь её до паники, до истерики, до того, что в ванной зажимаюсь и дышу через раз, как будто меня топят. До того, что даже дождь вызывает дрожь. До того, что Майкл смеялся надо мной, но всё равно учил меня плавать. «Вода — это жизнь», — говорил он.
Но он не знал. Он не знал, что для меня вода — это смерть. Мамина смерть. Моё почти утопление. Та темнота, которая смыкалась надо мной, пока я не потеряла сознание.
А если не попаду в воду? Разобьюсь насмерть о плитку. И папа останется один. Совсем один, без меня, без надежды, без смысла. А если попаду, но утону? Утону в этой вонючей хлорированной воде, как слепой щенок, как беспомощная девчонка, которая не смогла даже доплыть до берега.
Но если останусь здесь — я никогда не выберусь. Даниэль будет ломать меня каждую ночь. Папа умрёт в том карцере. А я буду лежать в этой постели и чувствовать его руки на себе.
Выбора нет.
Я не хочу умирать. Я хочу жить. Я хочу спасти папу. Я хочу вернуться к Майклу. Я хочу домой.
Но чтобы жить — сначала нужно рискнуть.
Слёзы текут ещё сильнее. Я кусаю губы в кровь — до металлического вкуса, до боли, до того, что кровь смешивается со слюной и капает на подбородок. Чтобы не зарыдать в голос. Чтобы не выдать себя. Чтобы он не услышал и не пришёл.
— Отойди от окна, Искорка. Сейчас же.
Голос за спиной — тихий, ласковый, страшный до одури, до того, что сердце останавливается, а потом бьётся с утроенной силой, до того, что волосы на затылке встают дыбом.
Даниэль стоит в дверях.
Я не слышала, как он вошёл. Не слышала шагов. Не слышала дыхания. Он просто появился — из темноты, из ниоткуда, из моих самых страшных кошмаров.
Он смотрит на меня с жуткой, спокойной улыбкой. В руке — пистолет. Дуло смотрит прямо мне в живот. Чёрное. Холодное. Безжалостное.
Время останавливается.
Я смотрю в дуло. В эту маленькую чёрную дыру, из которой вылетает смерть. Я вижу там своё отражение — бледное, испуганное, чужое. Девушка, которую я больше не узнаю.
— Только попробуй, — говорит он тихо. — Я прострелю тебе колени, пока ты будешь лететь. Будешь ползти к воде по плитке, размазывая свои кости. Будешь оставлять кровавый след, как улитка — слизь. Хочешь?
Я смотрю на него. В его пустые глаза — чёрные, как дуло его пистолета. На пистолет. На его палец, лежащий на спусковом крючке.
Потом — вниз. На воду.
Ветер бьёт в лицо. Холодный, свежий, солёный — как слёзы, как море, как свобода, которой у меня никогда не будет. Он пахнет свободой. И кровью. И почему-то мамой.
Майкл… Ты будешь ждать меня. Я обещаю тебе, что буду бороться. Что не сдамся. Что выживу.
Папа… Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Ты — лучший папа на свете. Прости, что не смогла тебя спасти. Прости, что вонзила тот нож. Прости, что я слабая.
Страх сжимает сердце ледяной рукой. Сжирает остатки разума, остатки воли, остатки меня. Но под страхом — что-то ещё. Что-то тёмное. Что-то, что шепчет: «Лети. Лети, пока можешь. Лети, пока он не заковал тебя в цепи. Лети, пока ты ещё жива».
Я закрываю глаза.
И делаю шаг в пустоту.
---
Выстрел.
Пуля входит в плечо, когда я уже лечу.
В то самое плечо. В правое. В которое он стрелял в первый раз. Которое почти зажило. Которое он прострелил снова.
Пуля входит — горячая, быстрая, злая, — и боль — дикая, адская, разрывающая — бьёт в голову, в позвоночник, в каждую клетку моего тела. Я чувствую, как пуля дробит кость, как разрывает мышцы, как кровь хлещет из раны, заливая пижаму, заливая воздух, заливая всё вокруг.
В глазах темнеет. Кровь разлетается в воздухе — я вижу её краем глаза, тёмные капли на фоне луны. Они блестят, как слёзы, как звёзды, как прощание.
Но я лечу. Лечу вниз. В эту проклятую воду. В холод. В темноту. В ту самую темноту, из которой я вырвалась семь лет назад — и которая ждала меня всё это время, чтобы забрать обратно.
Три этажа. Секунда. Полёт.
Я не знаю, разобьюсь или утону. Но знаю одно: я свободна. Хотя бы на эти секунды. Хотя бы в этом падении. Хотя бы между выстрелом и водой.
Удар.
Вода принимает меня в свои объятия — холодные, липкие, беспощадные. Она обжигает кожу, перехватывает дыхание, заливается в рот, в нос, в уши. Она везде. Она внутри. Она — та самая темнота, которую я так боялась.
Холод.
Темнота.
Я тону.
______________________
Тгк- Khatiovarii