Жестокое сердце во власти любви

Даниэль Беллуччи

Я отпустил её.

Не потому, что хотел. Не потому, что пожалел. Потому что мне нужно было перевести дух. Потому что её кровь на моих руках — горячая, липкая, живая — сводила с ума. Потому что если бы я держал её ещё секунду, я бы не знал, что сделаю — убью или разорву. И то и другое казалось одинаково привлекательным.

Она стояла на коленях.

В луже отцовской крови. Та самая кровь, которую я заставил её пролить своими руками, расползалась по бетону алыми языками, добираясь до её колен, до её пижамы, до её пальцев. Она не шевелилась. Сидела, как сломанная кукла, которую бросили на помойке. Глаза пустые, смотрят в никуда. Рот открыт, но звука нет. Только дыхание — хриплое, прерывистое, как у раненого зверька.

Она не плакала. Не кричала. Не билась в истерике.

Она смотрела на отца — и в её глазах что-то умирало.

Я видел это. Видел, как гаснет свет. Как тускнеет огонь. Как что-то светлое, чистое, девичье, то, что делало её ей, — медленно, неумолимо исчезало. Я убивал её не телом — душой. И это было лучше, чем любой выстрел, любой нож, любая пуля.

Я махнул рукой своим псам.

Они отмерли. Дёрнулись, как марионетки, чьи ниточки резко натянули. Подхватили старика — того, кто всё ещё был жив, чёрт возьми, жив, несмотря на нож в животе, — и поволокли вон из ангара.

В звукоизолированный карцер. Туда, где стены из бетона в полметра. Где криков не слышно даже в соседней комнате. Туда, где он будет истекать кровью в темноте, один, без врача, без надежды, без неё.

Подальше отсюда.

Чтобы его крики не мешали мне наслаждаться ею.

Она не двинулась. Не встала. Не закричала.

Только смотрела.

Смотрела, как уносят её отца. Как капли его крови падают на бетон — кап, кап, кап, — оставляя за ним кровавую дорожку к выходу. Смотрела, как закрываются ворота ангара, отрезая её от него навсегда.

А потом — медленно, как во сне, как в замедленной съёмке, как будто её тело не слушалось, а она заставляла его через силу — она повернула голову.

Посмотрела на нож.

Тот самый нож. Мой нож. Который лежал на полу в луже отцовской крови. Лезвие блестело в тусклом свете — маслянистое, красное, приглашающее. Кровь капала с лезвия на бетон, смешиваясь с уже застывшими лужами.

Она смотрела на него так, как утопающий смотрит на спасательный круг. Как молящийся смотрит на крест. Как голодный смотрит на еду.

А потом — без предупреждения, без звука, без единого вздоха — она метнулась к нему.

Быстро.

Как змея. Как кошка. Как безумная.

Я успел заметить только размытое пятно — её тело, летящее по бетону, её руку, тянущуюся к рукояти, её глаза, горящие тем самым огнём, который я только что видел умирающим.

Но он не был умирающим

Он спал.

И теперь проснулся.

Она схватила нож.

С мокрым, скользким лезвием, всё ещё в крови отца — схватила, даже не поморщившись, даже не взглянув на то, как её пальцы окрашиваются в алый цвет. И бросилась на меня.

Лезвие полоснуло воздух. Свистнуло у самого уха, целя мне в сонную артерию.

Красиво.

Молниеносно.

Смертоносно.

Ещё сантиметр — и я бы истекал кровью на бетоне рядом с её отцом.

В ней чувствовалась порода. Выучка. Кровь. Её учили. Её готовили. Её отец не просто прятал её за границей — он воспитывал воина. Он знал, что однажды придёт тот, кто захочет отнять у него всё. И он подготовил оружие.

Оружие, которое сейчас пыталось меня убить.

Таких ломать — наивысший кайф.

Я перехватил её запястье.

За миллиметр от горла. Моя рука сомкнулась на её тонкой, хрупкой кости — и я сжал. Выкрутил с такой силой, что сухожилия хрустнули, как сухие ветки под ногой, как лёд под ботинком, как кости того охранника, которого я убил час назад.

Она вскрикнула.

Коротко. Жалобно. По-детски.

Этот крик — не крик воина, не крик убийцы, а крик ребёнка, которому сделали больно, — ударил меня куда-то под рёбра, туда, где, как я думал, уже ничего не осталось. Я почувствовал, как что-то сжалось. Как что-то дёрнулось.

И задавил это.

Нож звякнул об пол. Звук был звонким, чистым, почти музыкальным — он разнёсся по пустому ангару, ударился о стены, вернулся эхом.

Я прижал её к стене.

Навис сверху. Вдавил в холодный бетон всем телом — железным, горячим, жадным. Моя грудь — в её грудь, мои бёдра — в её бёдра, мой рот — в миллиметре от её губ. Я был везде. Я заполнил собой всё её пространство, всё её дыхание, всю её жизнь.

Вблизи она была ещё прекраснее.

И ещё страшнее.

Кровь на её лице — не её, отца, моя — смешалась в грязные разводы. Засохшие потёки на щеках, на лбу, на подбородке. Слёзы высохли, оставив на коже белые дорожки — как шрамы, как трещины на фарфоровой кукле. Глаза — огромные, голубые, полные ужаса — смотрели на меня с неё, в упор, не отводя взгляда.

Она не закрыла глаза.

И в них — не ярость. Не злоба. Не ненависть, которую я ожидал увидеть.

Чистый, первозданный, животный ужас.

Ужас зверька, который понял, что клетка закрылась навсегда. Ужас ребёнка, который потерял родителей в темноте. Ужас женщины, которая знает, что сейчас с ней сделают.

Я облизал губы. Вкус её страха был сладким, как самый дорогой коньяк, как самая запретная кровь.

— Пожалуйста… — прошептала она.

Голос дрожал. Срывался. Ломался, как старая скрипка, на которой играют слишком громко. Её губы — сухие, потрескавшиеся, в корочках запёкшейся крови — едва шевелились.

— Не трогай папу… Умоляю…

Из соседнего отсека, из того самого бетонного карцера, куда уволокли её отца, донёсся хриплый, рваный крик. Старик очнулся. Увидел, что дочери рядом нет. Почувствовал пустоту. И закричал.

— Даниэль! Не смей! Она не при чём! Всё, что было — было между нами! Она ничего не знает!

Я даже не обернулся.

Всё моё внимание было приковано к ней. К её лицу, её глазам, её губам, которые дрожали так красиво, так вкусно, так аппетитно. Крик отца был музыкой — сладкой, насыщенной, полной такой отчаянной, такой бесконечной боли, что у нормального человека сердце разорвалось бы на куски.

Но я не нормальный.

Для меня это была лишь приправа к главному блюду.

Она дёрнулась. Услышала голос отца — и ожила. Её тело напряглось, мышцы закаменели, в глазах, секунду назад пустых и мёртвых, вспыхнул огонь.

— Папа! Папочка! Не надо! Я здесь! Я с тобой!

Она забилась в моих руках. Вцепилась ногтями мне в лицо — оставила глубокие, кровавые полосы на щеках, на шее, на подбородке. Я чувствовал, как кровь течёт по коже — горячая, солёная, живая. Моя собственная кровь смешивалась с её потом, со слезами, со страхом.

Это было почти эротично.

Я прижал её сильнее.

Вдавил в стену с такой силой, что хрустнули её рёбра — я услышал этот звук, сухой, как выстрел, и почувствовал, как под моей грудью что-то подаётся. Она охнула — коротко, сдавленно, без воздуха, — и замерла.

— Тихо, тихо, маленькая… — прошептал я ей на ухо.

Мои губы коснулись её мочки. Кожа была холодной — ледяной. Она вздрогнула — вся, от макушки до пяток, от корней волос до кончиков ногтей. Замерла. Будто окаменела. Будто превратилась в статую.

Её дыхание перехватило. Сердце, которое я чувствовал через её спину, билось где-то в горле — часто, панически, как у загнанного в угол зверька.

— Хочешь, чтобы он остался жив? — спросил я.

Она замерла. Мгновенно. Как будто я выключил её внутренний выключатель. Всё напряжение ушло. Всё сопротивление исчезло. Она висела в моих руках, как тряпичная кукла, как пустая оболочка.

В её глазах — страх. Боль. Отчаяние. И надежда.

Такая чистая, такая наивная, такая прекрасная надежда. Надежда девочки, которая всё ещё верит, что злого дядю можно умолить. Что в этом монстре есть что-то человеческое. Что он сжалится.

Я чуть не засмеялся ей в лицо.

— Да, — выдохнула она. Голос сел, сорвался, превратился в хрип, в кашель, в беззвучный вздох. — Пожалуйста… я сделаю всё, что ты скажешь… всё… только не убивай его…

Я улыбнулся.

Широко. Искренне. Хищно.

— Всё, Искорка. — Я провёл костяшками пальцев по её скуле. Грубо. Собственнически. Она вздрогнула, но не отстранилась — куда ей было отстраняться? — и сжалась, как будто пыталась стать меньше, незаметнее, невидимкой. — Я хочу всё. И тебя в том числе.

Я смотрел на её губы.

Они дрожали. Бледные, потрескавшиеся, невинные. Никто их не целовал. Никто не трогал. Никто не вгрызался в них, как вгрызаются в запретный плод.

Я буду первым.

Я буду единственным.

Я впился в них поцелуем.

Не нежным. Не просящим. Не спрашивающим разрешения.

Глубоким. Жадным. Собственническим. Я входил в её рот, как входят в захваченный город — с хрустом, с болью, с наслаждением. Я брал то, что принадлежало мне по праву сильного. По праву победителя. По праву того, кто держит в руках судьбы её и её отца.

Она замычала. Забилась в моих руках — слабо, беспомощно, как птица в силках. Слёзы потекли по её щекам — новые, свежие, горячие, смешиваясь с кровью на её лице. Она не кусалась, не царапалась, не пыталась оттолкнуть меня.

Только плакала.

И пыталась отвернуться.

Но я не позволял. Моя рука сжала её затылок — железной хваткой, не оставляющей выбора. Я держал её лицо напротив своего, я заставлял её чувствовать меня, мой вкус, мой запах, мою власть.

Это было лучше, чем сопротивление.

Вкуснее.

А потом — боль.

Она прокусила мою губу. Насквозь. Зубы вошли в плоть, как нож в масло, как лезвие в живот её отца. Кровь брызнула — в мой рот, в её рот, на наши лица. Мы оба теперь были в крови. Мы оба теперь были одинаковыми.

Я засмеялся.

Отстранился. Провёл языком по разбитой губе — медленно, с наслаждением. Слизнул свою кровь. Её слёзы. Её страх.

— О да… — выдохнул я. Голос был хриплым, низким, полным такого удовлетворения, что я сам удивился. — Ты даже лучше, чем я думал. Ты — чудо, Искорка. Чистое, невинное, нетронутое чудо. Ломать таких — наивысший кайф.

Она смотрела на меня.

С ужасом. С болью. С отвращением.

И с чем-то ещё. Чем-то, чего я не мог разобрать. Чем-то, что копошилось там, глубоко, под слоями страха и ненависти.

— За что? — прошептала она. — За что ты нас ненавидишь?

— Скоро узнаешь, Искорка. — Я схватил её за ворот пижамы — сжал ткань так, что она затрещала по швам, — и потащил к выходу из ангара. — Очень скоро. Обещаю.

По пути я бросил охранникам — тем, кто остался в ангаре собирать трупы:

— Таира не убивать. Пусть висит. И смотрит. Он должен видеть, как его дочь плачет. Каждую её слезу. Каждый её крик. Каждый мой шаг. И если он закроет глаза — вырвите ему веки. Сделайте это медленно. Пусть почувствует.

Она замерла.

На секунду — замерла. Её тело обмякло, ноги подкосились, повисли на мне. А потом — закричала.

Долго.

Истошно.

Безнадёжно.

Так кричат только дети, теряющие родителей. Так кричат только те, у кого отняли всё. Так кричат только те, кого сломали.

Я улыбнулся.

Музыка.

Чистейшая, прекраснейшая музыка.

_____

Агнеса Сильвестри

— Отпусти меня!

Он тащил меня через двор. Мои ноги царапали гравий — я пыталась встать, удержаться, но они не слушались. Босые, скользкие от крови — чужой и своей, — они скользили по камням, по земле, по траве.

Я кричала. Пока не сорвала голос. Пока из горла не вырвался только хрип, только сип, только беззвучный кашель. Но я не могла остановиться. Если я замолчу — это будет означать, что я сдалась.

А я не сдаюсь.

— Пожалуйста, отпусти! Папа! Папочка!

Он молчал. Только тащил вперёд, не обращая внимания на мои слабые удары по его спине, по рукам, по лицу. Мои кулаки были ватными. Моя сила кончилась там, в ангаре, вместе с папиной кровью.

Он втащил меня в дом.

Швырнул на пол в холле.

Я ударилась раненым плечом о паркет — о гладкий, холодный, скользкий, — и боль взорвалась перед глазами. Чёрные пятна заплясали по стенам, по потолку, по лицу Даниэля, который нависал надо мной.

— Ты… чудовище… — выдохнула я, пытаясь отползти на руках. Ноги волочились сзади, как плети. — Ты хуже чудовища.

— Отведите её в комнату, — сказал он. Даже не посмотрел на меня. Говорил с кем-то за спиной. — Другую. Без окон. Пусть посидит в темноте. Подумает о своём поведении.

Внутри меня всё оборвалось.

Темнота.

Без окон.

Нет. Нет. Нет.

— Нет! — закричала я. Вскочила — мир качнулся, пол ушёл из-под ног, но я удержалась, схватившись за косяк. Бросилась к нему, вцепилась в его руку — в ту самую, которой он держал меня, когда я била ножом отца. — Нет! Только не темнота! Прошу тебя! Я всё сделаю! Всё, что скажешь! Всё, что хочешь! Только не темнота!

Я знала, что умоляю. Знала, что унижаюсь. Знала, что выгляжу жалкой, слабой, сломленной.

Но страх был сильнее гордости.

Сильнее меня.

Сильнее всего.

Он обернулся. Медленно. Не спеша. Как будто у него была вечность. Как будто он смаковал каждую секунду моего унижения.

В его глазах — лёд Арктики. Холод, который убивает быстрее огня. Пустота, которая страшнее любой ярости.

И улыбка.

— Ах да, — сказал он, делая вид, что вспомнил. Склонил голову набок, как пёс, который смотрит на раненую птицу. — Ты же боишься замкнутых пространств. И темноты.

Как он узнал?

Он наклонился ко мне. Его лицо приблизилось — я чувствовала его дыхание на своих губах, пахнущее мятой и моей кровью. Он схватил меня за подбородок. Сжал пальцы — до хруста, до боли, до треска костей.

— Тем лучше, Искорка. — Его голос был тихим, почти ласковым. И от этой ласки у меня кровь застыла в жилах. — В темноте ты быстрее сломаешься.

Меня подхватили под руки. Сильные, грубые, чужие ладони — несколько пар, несколько пальцев, впивающихся в мои плечи, в мои руки, в моё израненное тело.

— НЕТ! ПУСТИТЕ!

Я билась. Кричала. Звала папу — пока голос не сорвался в хрип, в кашель, в беззвучие. Но меня тащили. Коридор. Лестница. Ещё один коридор.

Дверь.

Меня втолкнули внутрь. Швырнули на пол — на бетон, холодный, воняющий плесенью и сыростью.

Дверь захлопнулась.

Щелчок замка прозвучал как выстрел в затылок.

Тьма.

Абсолютная. Плотная. Густая, как нефть, как смола, как чёрная вода реки, в которой утонула мама.

Она заполнила всё. Она залилась в рот, в нос, в уши, в глаза. Она проникала в лёгкие с каждым вздохом, с каждым выдохом, с каждым стуком сердца, который отдавался в висках оглушительным барабаном.

Я не видела своих рук. Я не видела своих ног. Я не видела даже тьмы — я была ею, и она была мной.

— Нет… — прошептала я в пустоту.

Звук утонул. Сгорел. Исчез.

— Нет-нет-нет-нет…

Я вскочила. Кинулась к стене. Нащупала холодный бетон — шершавый, сырой, настоящий. Я вцепилась в него ногтями, как тонущий цепляется за спасательный круг. Побежала вдоль стены — обдирая пальцы, сдирая кожу, оставляя кровавые следы на бетоне. Искала дверь.

Нашла.

Металл. Холодный. Гладкий. Без ручки. Без щеколды. Без ничего.

Просто гладкая, равнодушная поверхность, которая не поддавалась, не открывалась, не дышала.

Я заколотила по ней кулаками.

— ВЫПУСТИТЕ!

Голос сорвался в визг. Тонкий, истеричный, какой-то чужой — я не узнавала себя.

— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА! КТО-НИБУДЬ! НЕ НАДО! Я НЕ МОГУ! Я НЕ МОГУ В ТЕМНОТЕ! ПОЖАЛУЙСТА!

Тишина.

Только стук моего сердца. Только моё хриплое, прерывистое, больное дыхание. Только шум крови в ушах.

Я сползла по двери.

Руки скользнули по металлу, оставляя кровавые полосы. Я села на пол — холодный, сырой, воняющий плесенью. Поджала колени к груди, обхватила их руками, вжалась в дверь, как будто она могла защитить.

— Папа… — зашептала я. — Папочка… помоги…

Никто не ответил.

Тьма давила.

Она навалилась на меня сверху, как тысячетонное одеяло. Она сплющивала меня, расплющивала, выдавливала из меня воздух, слёзы, крики.

Мне казалось, что меня заживо похоронили. Что я в гробу. Что земля сыплется на крышку — тяжело, глухо, неумолимо. Горсть за горстью, лопата за лопатой, век за веком.

— Нет, нет, нет… — забормотала я. — Я здесь, я здесь, я здесь…

Я раскачивалась вперёд-назад, как маятник, как безумная, как та, кого сломали. Обхватив колени, уткнувшись лицом в колени, закрыв глаза — но тьма была везде, даже за закрытыми веками.

Я попыталась встать — ноги подкосились. Я рухнула на пол, ударилась коленями, но боли не почувствовала.

Только страх.

Густой, липкий, удушающий. Он заполнял меня изнутри, вытесняя всё остальное — мысли, чувства, память, надежду.

— Здесь кто-нибудь есть? — прошептала я в темноту.

Тишина.

И вдруг — шорох.

Я замерла. Кровь застыла в жилах. Сердце остановилось — на секунду, на две, на целую вечность — а потом понеслось вскачь, заколотилось о рёбра, как бешеное животное в клетке.

— Кто здесь? — выдохнула я, вжимаясь спиной в дверь, в холодный металл, в единственную защиту, которая у меня была.

В этой гнетущей, абсолютной, беспросветной темноте я увидела силуэт.

Он проявился из ниоткуда. Просто стал темнее, чем тьма вокруг. Человеческая фигура. Высокая. Стоит в углу. Не двигается. Смотрит.

Я чувствовала её взгляд — тяжёлый, липкий, как смола..

Я хотела закричать — но голос пропал. Из горла вырвался только сип, только хрип, только беззвучный вздох умирающей рыбы.

— Кто ты? — прохрипела я.

Фигура шагнула ко мне.

Я забилась в двери. Заколотила по металлу с новой силой — кулаками, ногами, головой. Я билась так, что сбила костяшки в кровь, так, что ногти треснули, так, что на лбу вздулась шишка.

— ПОМОГИТЕ! ВЫПУСТИТЕ! ЗДЕСЬ КТО-ТО ЕСТЬ! УМОЛЯЮ! ПОЖАЛУЙСТА! А-А-А-А-А-А!

Тьма сжалась вокруг меня.

Она сжималась, как удав, как анаконда, как огромная змея, которая обвивает свою жертву и давит, давит, давит — пока лёгкие не схлопнутся, пока глаза не вылезут из орбит, пока рёбра не треснут.

Я задыхалась.

Я кричала, пока не сорвала голос полностью — из горла вырывался только хрип, только сип, только беззвучный кашель с кровью. Я билась в дверь, пока руки не онемели и не перестали слушаться.

А фигура всё приближалась.

Я не знаю, сколько это длилось.

Час? День? Вечность?

Время в темноте не существует. Есть только страх. Только пустота. Только силуэт, который то появляется, то исчезает, то вырастает до потолка, то сжимается до размеров ребёнка.

Он смеялся — беззвучно, беззвучно, но я слышала этот смех. Он шептал моё имя — голосом папы, голосом мамы, голосом того, кто стрелял в меня.

Я сошла с ума.

Точно сошла.

Я сидела в углу — не помню, как переползла, — обхватив колени, раскачиваясь и бормоча:

— Здесь никого нет. Это игра ума. Это просто игра ума. Никого нет. Ты одна. Ты всегда была одна. Никого нет. Нет. НЕТ. НЕТ!

Я вцепилась в свои волосы. Дёрнула. Больно. Настоящая боль — единственное, что ещё было реальным в этой кромешной тьме.

— Я здесь, — шептала я себе. — Я здесь, я здесь, я здесь…

Но я не верила.

_________

Даниэль Беллуччи

Я стоял у окна своего кабинета и смотрел, как ночь пожирает лес.

Луна висела низко — холодная, белая, похожая на вырванный глаз. Свет её заливал двор, превращая деревья в скелеты, а тени — в чудовищ, которые шевелились на границе видимости.

Я ждал.

Вал вошёл без стука — он знал, что я не люблю, когда отвлекают, но сегодня я разрешил. Сегодня был особенный день.

— Босс. — Он остановился у двери, не решаясь подойти ближе. Правильно. Страх — это уважение. — Доклад по матери Агнессы Сильвестри.

Я не обернулся. Смотрел на луну. На лес. На ночь, которая пахла её слезами.

— Говори.

— Это была не авария, босс. — Голос Вала был ровным, но я слышал под ним дрожь. Он всё ещё боялся после вчерашнего. Хорошо. — Машину взломали дистанционно. Систему управления взорвали на ходу. Машина потеряла управление и упала с обрыва в реку.

Я медленно, очень медленно повернулся к нему. Вал побледнел. Его кадык дёрнулся.

— Чистая работа, — продолжил он, глотая слова. — Профессиональная. Без следов. Без улик. Без свидетелей.

— Кроме неё, — сказал я.

Вал замер.

— Кроме неё, — повторил я. — Агнесса Сильвестри была в той машине. Три года назад. Маленькая четырнадцатилетняя девочка. В машине, которая падает с обрыва. Возможно она успела выпрыгнуть из машины.

Я сделал шаг к нему.

— Она выжила. А её мать — нет.

Вал сглотнул.

— Есть ещё кое-что, босс.

— Говори.

— Насчёт заказчика… — он запнулся, подбирая слова. — Мы ничего не нашли. Вообще ничего. Пустота. Кто-то не просто замел следы. Кто-то уничтожил само существование этого заказа. Словно его никогда не было.

Я подошёл к нему вплотную.

— Ты хочешь сказать, что кто-то настолько силён, что может спрятать концы от меня?

Вал опустил глаза.

— Я хочу сказать, босс, что мы имеем дело с кем-то, кто знает наши методы. Кто знает, как обойти нашу сеть. Кто знает… вас.

Я замер.

Эта мысль ударила точно в цель. Кто-то, кто знает меня. Кто-то, кто знает, как я работаю. Кто-то, кто смог спрятать убийство матери Агнесы на три года.

— Это был её отец? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— Нет, босс, — Вал покачал головой. — Таир Сильвестри не имеет никакого отношения к смерти своей жены. Мы проверили. Он был в другом городе в тот день. У него алиби. Кроме того… он любил её. По-настоящему. Мы нашли письма. Он писал ей каждый день, когда они были в разлуке.

Я усмехнулся.

— Любовь. Какая трогательная чушь.

Я отвернулся к окну. В стекле отражалось моё лицо — бледное, с горящими глазами.

— Значит, кто-то убил мать Агнесы. Кто-то профессиональный. Кто-то, кто знает меня. Кто-то, кто до сих пор на свободе. — Я помолчал. — А её папочка — просто пешка в чужой игре.

— Похоже на то, босс.

— И этот кто-то хотел убить и её, — добавил я тихо. — Но она выжила. Случайно. Или… специально?

Вал молчал. Он знал, что это был риторический вопрос.

— Продолжай копать, — сказал я. — Перерой всё. Найди мне этого призрака. Я хочу знать имя того, кто посмел убить мою Искорку раньше меня.

Вал кивнул и попятился к двери. Я окликнул его уже на пороге:

— Как она?

Он замер. Понял, о ком я спрашиваю.

— В тёмной комнате, босс. Уже три часа. Охрана говорит… — он запнулся.

— Что говорят? — Мой голос был тихим. Опасным.

— Говорят, она кричала сначала. Очень громко. Потом перестала. А теперь… — он сглотнул, — теперь она разговаривает сама с собой. Бормочет что-то. И смеётся. Иногда плачет. Потом снова смеётся.

Я улыбнулся.

— Хорошо.

Вал не понял. Никто не понял бы. Кроме меня.

Сломалась. Моя гордая, смелая, несломленная Искорка наконец-то начала ломаться. Темнота сделала своё дело. Страх сделал своё дело. Ещё немного — и она будет моей. Полностью. Без остатка.

— Иди, — сказал я. — И пришли её ко мне. Хочу посмотреть на результат.

Вал вышел.

Я остался один. Смотрел на луну. На лес. На ночь. И улыбался.

В коридоре послышались шаги — мои люди вели её. Я слышал, как её босые ноги шаркают по паркету, как она тяжело дышит, как что-то бормочет себе под нос.

Дверь открылась.

Её втолкнули внутрь. Она упала на колени — прямо на ковёр перед моим столом. Не пыталась встать. Не пыталась смотреть на меня. Сидела, сжавшись в комок, и раскачивалась.

Глаза у неё были красные — от слёз, от криков, от бессонницы. Волосы спутаны, лицо бледное, под глазами тёмные круги. Пижама вся в крови — её собственной, отцовской, моей.

Но внутри, там, глубоко — я видел это — ещё теплился огонь. Тот самый огонь, который я хотел погасить.

— Ну здравствуй, Искорка, — сказал я, садясь на край стола напротив неё. — Хорошо посидела в темноте?

Она подняла на меня глаза.

В них была пустота. И ненависть. И страх. И что-то ещё — то, чего я не мог разобрать.

— Ты… — прошептала она. Голос сел — после криков, после слёз, после всего. — Ты чудовище..

— Да, — согласился я. — Но это не спасёт твоего отца.

Она дёрнулась. Попыталась встать — но ноги не слушались. Упала обратно на колени.

— Пожалуйста… — выдохнула она. — Отпусти его… Он ни в чём не виноват…

Я присел перед ней на корточки. Наши лица были на одном уровне.

Она смотрела на меня с ненавистью. И в этой ненависти было что-то ещё. Что-то тёмное. Что-то, что отражало меня саму.

— Я убью тебя, — прошептала она. — Клянусь. Я убью тебя. Своими руками.

Я засмеялся. Тихо. Холодно.

— Обязательно попытаешься. — Я встал. — Но не сегодня. Сегодня ты будешь смотреть, как твой отец умирает медленно. Как кровь вытекает из него капля за каплей. Как его сердце бьётся всё тише и тише.

Я повернулся к двери.

— Ведите её за мной.

_________________________________

Тгк- Khatiovarii