Жестокое сердце во власти любви

Даниэль Беллуччи

Я отпустил её. Не потому, что хотел. А потому что мне нужно было перевести дух. Я махнул рукой своим псам, и они поволокли её старика вон. Подальше. В звукоизолированный карцер. Чтобы его крики не мешали мне наслаждаться ею.

Она метнулась к ножу.

Я даже не двинулся. Хотел посмотреть, что она сделает. И она не разочаровала.

Лезвие полоснуло воздух, целя мне в сонную артерию. Красиво. Молниеносно. В ней и правда чувствовалась порода, выучка. Таких ломать — наивысший кайф.

Я перехватил её запястье за миллиметр от горла. Выкрутил с такой силой, что сухожилия хрустнули, как сухие ветки. Она вскрикнула — коротко, жалобно, по-детски, — но нож всё равно звякнул об пол.

Я прижал её к стене. Навис сверху, вдавливая своим телом в холодный бетон. Вблизи она была ещё прекраснее. Кровь на лице, слёзы в глазах, и в них — не ярость, не злоба, а чистый, первозданный ужас. Смесь смерти и жизни. Наркотик.

— Пожалуйста, — прошептала она, и голос её дрожал, как струна. — Пожалуйста, не трогай папу. Он хороший. Он ни в чём не виноват. Прошу тебя...

Она не ругалась. Не плевалась. Она просила. Смотрела на меня своими огромными, чистыми глазами, полными слёз, и просила. Как ребёнок, который верит, что злого дядю можно умолить.

Из соседнего отсека, где бросили Таира, донёсся хриплый, рваный крик, полный такой боли, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах:

— Даниэль! Не смей! Не трогай её! Она не при чём! Всё, что было, — было между нами! Она ничего не знает! Умоляю, не трогай мою дочь!

Я даже не обернулся. Всё моё внимание было приковано к ней.

Голос старика был полон такой боли, такой отчаянной любви, что у нормального человека сердце разорвалось бы. Но я не нормальный. Для меня это была лишь приправа к главному блюду.

Она дёрнулась, закричала, пытаясь вырваться, вцепилась ногтями мне в лицо.

— Папа! Папочка! Не надо! Я здесь! Я с тобой!

Я прижал её сильнее, вдавливая в стену так, что, кажется, хрустнули её рёбра.

— Тихо, тихо, маленькая... — прошептал я ей на ухо, почти нежно. Губами коснулся мочки. Она вздрогнула и замерла, будто окаменела. — Хочешь, чтобы он остался жив?

Она замерла. Мгновенно. В её глазах — страх, боль, отчаяние. И надежда. Такая чистая, такая наивная, такая прекрасная надежда, от которой у меня внутри всё переворачивалось от предвкушения.

— Да, — выдохнула она. Голос сел, сорвался. — Пожалуйста... я сделаю всё, что ты скажешь. Только не убивай его.

Я улыбнулся. Широко. Искренне.

— Всё, Искорка. — Я провёл костяшками пальцев по её скуле. — Я хочу всё. И тебя в том числе.

Мой взгляд упал на её губы. Они дрожали. Такие красивые. Такие невинные. Прямо так и манили. Я не стал сдерживаться. Я вообще никогда себя не сдерживаю.

Я впился в её губы поцелуем.

Не нежным. Не просящим. Глубоким, жадным, собственническим. Она замычала, забилась, слёзы потекли сильнее, но она не кусалась, не царапалась — только плакала и пыталась отвернуться. Это было даже лучше, чем сопротивление. Это было вкуснее. А потом — боль прострелила губу. Она прокусила её насквозь. Кровь брызнула, заливая наши рты. Медная, солёная, сладкая.

Я засмеялся, отстраняясь, слизывая кровь с разбитых губ.

— О да... — выдохнул я, чувствуя, как адреналин смешивается с её кровью во рту. — Ты даже лучше, чем я думал. Чище. Невиннее. Ломать таких — наивысшее наслаждение.

Она смотрела на меня с таким ужасом, с такой болью, что у меня перехватило дыхание.

— За что? — прошептала она. — За что ты нас ненавидишь?

— Скоро узнаешь, Искорка. — Я схватил её за шкирку и потащил к выходу из ангара. — Очень скоро.

По пути я бросил охранникам:

— Таира не убивать. Пусть висит. И смотрит. Он должен видеть, как его дочь плачет. Каждую её слезу. И если он закроет глаза — вырвите ему веки.

Она замерла на мгновение. А потом закричала. Долго, истошно, безнадёжно — как кричат только дети, теряющие родителей. Этот крик разрезал ночь, как нож, вспарывающий брюхо.

Я улыбнулся.

Музыка. Чистейшая, прекраснейшая музыка.

---

Агнеса Сильвестри

— Отпусти меня! — кричала я, пока он тащил меня через двор. — Пожалуйста, отпусти! Папа! Папочка!

Он молчал. Только тащил вперёд, игнорируя мои слабые удары. Втащил в дом, швырнул на пол в холле. Я ударилась раненым плечом, и перед глазами взорвалась боль. Он навис надо мной, и в его глазах плясали бесы. Самые настоящие бесы.

— Ты... — выдохнула я, пытаясь отползти по скользкому паркету, — ты чудовище. Ты хуже чудовища.

— Отведите её в комнату. — Он даже не смотрел на меня, говорил кому-то за спиной. — Другую. Без окон. Пусть посидит в темноте. Подумает о своём поведении.

Внутри всё оборвалось.

— Нет! — закричала я, вскакивая, бросаясь к нему, вцепляясь в его руку. — Нет! Только не темнота! Прошу тебя! Я всё сделаю! Всё, что скажешь! Только не темнота!

Он обернулся. Медленно. В его глазах — лёд Арктики. И улыбка.

— Ах да. — Он сделал вид, что вспомнил. — Ты же боишься замкнутых пространств. И темноты. — Он наклонился ко мне, схватил за подбородок, сжал до хруста. — Тем лучше, Искорка. В темноте ты быстрее сломаешься.

Меня подхватили под руки и потащили. Я билась, кричала, звала папу, пока голос не сорвался в хрип.

Меня втащили в комнату. Швырнули на пол. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел в затылок.

Тьма.

Абсолютная. Плотная. Густая, как нефть. Она заполнила рот, нос, уши, глаза. Она проникала в лёгкие с каждым вздохом.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом понеслось вскачь, заколотилось о рёбра, как бешеное.

— Нет... — прошептала я, но звук утонул в темноте, сожранный ею. — Нет-нет-нет-нет...

Я вскочила. Кинулась к стене. Нащупала холодный бетон. Побежала вдоль него, обдирая пальцы, ища дверь. Нашла. Металл. Холодный. Гладкий. Без ручки. Только гладкая поверхность.

Я заколотила по ней кулаками.

— Выпустите! — закричала я, и голос сорвался в истерический визг. — Выпустите меня! Пожалуйста! Кто-нибудь! Не надо! Я не могу! Я не могу в темноте! ПОЖАЛУЙСТА!

Тишина.

Только стук моего сердца. Только моё хриплое дыхание.

Я сползла по двери, вцепилась в ручку, которой не было, царапала металл ногтями, пока пальцы не занемели.

— Папа... — зашептала я в пустоту. — Папочка... помоги...

Никто не ответил.

Тьма давила. Она навалилась на меня сверху, как тысячетонное одеяло. Я не видела своих рук. Я не видела ничего. Мне казалось, что меня заживо похоронили. Что я в гробу. Что земля сыплется на крышку.

— Нет, нет, нет, нет... — забормотала я, раскачиваясь. — Я здесь, я здесь, я здесь...

Я попыталась встать, но ноги подкосились. Я рухнула на пол, ударилась коленями, но боли не почувствовала. Только страх. Густой, липкий, удушающий.

— Здесь кто-нибудь есть? — прошептала я в темноту.

Тишина.

И вдруг — шорох.

Я замерла. Кровь застыла в жилах.

— Кто здесь? — выдохнула я, вжимаясь в дверь.

В этой гнетущей, абсолютной темноте я увидела силуэт. Он проявился из ниоткуда — просто стал темнее, чем тьма вокруг. Человеческая фигура. Стоит в углу. Не двигается. Смотрит.

Я хотела закричать, но голос пропал. Из горла вырвался только сип.

— Кто ты? — прохрипела я.

Фигура шагнула ко мне.

Я забилась в дверь, заколотила по металлу с новой силой, закричала так, что, кажется, порвала связки:

— ПОМОГИТЕ! ВЫПУСТИТЕ! ЗДЕСЬ КТО-ТО ЕСТЬ! УМОЛЯЮ! ПОЖАЛУЙСТА! А-А-А-А!

Тьма сжалась вокруг меня. Я задыхалась. Я кричала, пока не сорвала голос полностью. Я билась в дверь, пока руки не онемели и не перестали слушаться.

А фигура всё приближалась.

Я не знаю, сколько это длилось. Час? День? Вечность? Время в темноте не существует. Есть только страх. Только пустота. Только силуэт, который то появляется, то исчезает, то смеётся беззвучно, то шепчет моё имя голосом мамы.

Я сошла с ума. Точно сошла.

Я сидела в углу, обхватив колени, раскачиваясь и бормоча:

— Здесь никого нет. Здесь никого нет. Это игра ума. Это просто игра ума. Никого нет. Нет. Нет. НЕТ!

Когда дверь открылась, свет ударил по глазам, как нож. Я зажмурилась, зарылась лицом в колени, заскулила.

— Выходи, — голос охранника был равнодушным, как у робота. — Босс хочет тебя видеть.

Я не могла пошевелиться. Тело не слушалось.

Меня подхватили под руки, потащили. Я висела на них, как тряпка, как пустая оболочка. Внутри — только выжженная пустыня. И где-то глубоко-глубоко — тлеющий уголёк ненависти.

---

Даниэль Беллуччи

Я стоял у окна и смотрел, как ночь пожирает лес. Холодное белое пламя луны заливало двор.

В комнату вошёл Вал. Осторожно, как нашкодивший пёс, готовый подставить брюхо.

— Босс. — Он запнулся. — По матери Агнесы кое-что всплыло.

Я резко обернулся.

— Говори.

— Это была не авария. Машину взломали дистанционно. Систему управления взорвали на ходу. Машина упала с обрыва в реку. Чистая работа. Профессиональная. — Вал сглотнул. — Ещё... есть кое-что.

Я шагнул к нему. Медленно.

— Говори. Не тяни.

— Агнеса Сильвестри тоже находилась в той машине. — Вал побелел. — Она была там, босс. В салоне. Когда машина упала в реку. Взрыв, падение, ледяная вода... Мы не знаем, как она выжила. Насчёт... заказчика... мы ничего...

— Заткнись. — Я перебил его, не повышая голоса. — Найди заказчика. Перерой всё. Найди тех, кто это сделал. И приведи сюда Агнесу. Живо.

Вал кивнул и вылетел пулей.

Я повернулся к окну. В стекле отражалось моё лицо. Глаза горели.

— Искорка... — прошептал я. — Ты даже не представляешь, какой кошмар я тебе подарю. И каким освобождением он станет. Ты выжила тогда, чтобы встретить меня сейчас. Судьба, да? Нет, милая. Не судьба. Я. Я твоя судьба.

Я улыбнулся своему отражению и пошёл к двери.

В коридоре уже тащили её. Она висела на руках охранников, как сломанная кукла. Глаза открыты, но пустые. Мокрые от слёз, которых уже нет. Губы шевелятся, что-то бормочут.

Я остановился. Встал у неё на пути.

Охранники замерли.

Я взял её за подбородок. Поднял лицо. Заставил смотреть в мои глаза. Она даже не дёрнулась. Только по щеке скатилась одинокая слеза.

— Ну здравствуй, Искорка, — сказал я тихо. — Хорошо посидела?

Её зрачки дрогнули. Сфокусировались на мне.

И в этой пустоте, в этой бездне я увидел, как загорается огонь. Нет, не надежда. Ненависть. Чистая, прекрасная, ледяная ненависть.

— Я убью тебя, — прошептала она одними губами. — Однажды я убью тебя.

Я засмеялся.

— Обязательно, — я наклонился и поцеловал её в лоб. Долгим, собственническим поцелуем. Она смотрела на меня с отвращением. — Обязательно попытаешься. Но не сегодня.

Я развернулся и пошёл вперёд.

— Ведите её за мной. Будем смотреть, как её папочка дышит. Хочу видеть её лицо, когда она поймёт, что он уже никогда не будет прежним.

В спину мне ударил её тихий, обречённый всхлип.

Музыка.

_______

Тгк- Khatiovarii

Продолжение выходят быстрее от количества подписчиков в Тгк