6 глава. Хочу
Даниэль Беллуччи
Папка на столе весила как надгробная плита. Легкая бумага, но под ней — человеческая жизнь, которую мне приказали забрать.
Агнеса Сильвестри. 17 лет.Десять лет в Швейцарии. Мать погибла при подозрительных обстоятельствах. Автогонщица-нелегал.
И прекрасные, опасные глаза. Строчки плясали перед глазами.
— Агнеса Сильвестри, — произнес я, смакуя каждый слог, будто пробуя ее имя на вкус. Медленно, с хрипотцой.
Я старше ее на восемь лет. Она ребенок. Но мне плевать. Мой член дернулся, едва я увидел ее фото. Эти голубые глаза, светлые волосы, это хрупкое тело, которое так и хочется сломать. Мне не просто хочется увидеть ее снова. Мне нужно чувствовать, как под моими пальцами бьется ее пульс. Сжимать его. Душить. Целовать.
Я впился взглядом в досье:
«Агнеса Сильвестри: 17 лет, рост 161, вес 48. После смерти матери (автокатастрофа, дело закрыто, но есть вероятность инсценировки) стала принимать участие в нелегальных гонках. Не имела опыта половой жизни»
— Сука, — выдохнул я, и это был не мат, а молитва. Нет опыта? Девственница? Эта мысль взорвала мне мозг. Я хочу быть первым. Я хочу быть единственным. Я хочу вспарывать ее, пока она не забудет свое имя.
Я провел пальцем по строчке про гонки. Адреналин. Я знаю этот наркотик. Мы с ней пили из одной бутылки с ядом. Мы — два зверя, которых загнала в угол боль.
Она должна умереть. Ее кровь смоет долг ее ублюдка-отца. Ее смерть — финальный аккорд мести за мою семью.
Почему же у меня стоит на ту, которую я должен прикончить?
Резкий стук в дверь вырвал меня из оцепенения.
— Войди.
Вал влетел в кабинет, белый как полотно. Мой лучший аналитик. Трясется.
— Босс... По поводу матери Агнесы Сильвестри. Мы ничего не нашли. Пусто.
Воздух в комнате застыл. Я медленно, очень медленно поднялся из кресла. Кости хрустнули.
— Какого хрена значит «не нашли»?! — мой голос разрезал тишину кабинета, как скальпель.
— Босс, там стерильно, — Вал сглотнул, кадык дернулся. — Ни одной зацепки. Ни в архивах, ни в теневых базах. Кто-то пришел с тряпкой и вытер все досуха. Даже имени не осталось. Словно ее мать — призрак.
Я подошел к нему. Медленно. В нос ударил запах его пота. Страх.
— Ты хочешь сказать, — прошептал я, приблизив губы к его уху, и в этом шепоте клокотала лава, — что какой-то хрен замел следы лучше, чем моя гребаная сеть? Что Даниэль Беллуччи, черт возьми, просто слепой котенок?
— Босс, я клянусь...
Мой кулак врезался ему в солнечное сплетение раньше, чем он успел договорить. Вал согнулся пополам, хватая ртом воздух. Я схватил его за волосы и задрал голову вверх, заставляя смотреть мне в глаза.
— Слушай сюда, мразь. Ты найдешь мне эту информацию. Ты выпотрошишь каждого младенца в этом городе, если понадобится. Ты залезешь в такие дыры, откуда не возвращаются. Ты принесешь мне ее имя. Иначе, — я другой рукой сжал его яйца, — я отрежу их, скормлю тебе, а потом набью твоей шкурой кресло в машине. Ты понял меня, кусок дерьма?
Вал прохрипел, закатывая глаза от боли:
— Д-да, босс...
Я отшвырнул его. Он рухнул на пол, скорчившись.— Вон. И чтобы ноги твоей тут не было, пока не найдешь.
Он выполз. Я глубоко вздохнул. Ярость пульсировала в висках. Нужно кого-то убить. Немедленно.
Снова стук. Осторожный.
— ЧЕГО?!
Дверь приоткрылась. Охранник, бледный, губы трясутся. Настоящее дерьмо.
— Босс... Девушка... Эта... Сильвестри. Она... сбежала.
Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой я слышал, как кровь стучит в ушах.
А потом я засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом — истеричным, лающим хохотом, от которого охранник вжался в дверной косяк.
— Сбежала? — переспросил я, утирая выступившие слезы. — Моя маленькая Искорка... сбежала? Каким образом?
— Наручники... Она вывернула руку. Усыпила врача, когда он вошел. Ушла через черный ход.
Усыпила врача? С простреленным плечом?
Улыбка исчезла. Остался голодный хищный оскал.
— Где она?
— К ангару пошла. Камеры показали. Там ее отец...
Я уже не слушал. Я вылетел из кабинета, на ходу передергивая затвор пистолета. Сердце колотилось где-то в горле. Маленькая дрянь. Она либо гениальна, либо безумна. Это заводило меня еще сильнее. Я не знал, хочу ли я разорвать ее на месте или трахать, пока она не потеряет сознание.
Я выбежал во двор. Люди шарахались от меня, как тараканы от света. Хорошо. Страх — это топливо.
— Всем оставаться на местах! — рявкнул я. — Она моя! Я сам ее возьму.
Подкрался к ангару с тыла. Тихо. Сквозь щель сочился свет. Я заглянул внутрь.
И замер.
Она стояла у входа, вжавшись спиной в холодную стену. Бледная, растрепанная, в пижаме, пропитанной кровью. Глаза — бешеные, дикие, в них горел тот самый огонь, который я хотел погасить зубами. В одной руке — нож. Мой нож, сука.
Она смотрела внутрь. И плакала.
Я проследил за ее взглядом.
Таир висел на цепях. Мои ребята постарались на славу. Лицо — кровавое месиво, руки вывернуты, на груди — глубокие порезы, некоторые еще сочились. Картина маслом. Он смотрел на дверь. На нее.
И в его глазах была такая бесконечная, слепая, собачья любовь, что меня вывернуло наизнанку от зависти.
— Папа... — выдохнула она. Так тихо, что у меня яйца заледенели от нежности.
Я хотел схватить ее, вдавить в стену, зарычать в губы, но она рванула вперед. Влетела в ангар, как пуля.
Смелая. Какая же смелая тварь.
---
Агнеса Сильвестри
Внутри ангара пахло смертью. Ржавчина, машинное масло и густой, приторный запах крови.
Папа висел на цепях.
Я не сразу узнала его. Лицо — это была маска боли: распухшее, в багровых синяках и рваных ранах, запекшаяся кровь коркой покрывала щеки. Руки вывернуты в плечах, прикованы к потолку. Он едва касался пола пальцами ног. Грудь исполосована, глубокие порезы зияли, сочась сукровицей и кровью. Они пытали его долго. Смакуя.
Но он был в сознании. Он смотрел на меня.
И в его глазах, сквозь боль и пелену смерти, не было страха. Только любовь.И мольба.«Беги, дочка. Беги».
— Папа... — выдохнула я.
Сзади меня жег взгляд, но мне было плевать.
Он дернулся в цепях, застонал, пытаясь что-то сказать, но из разбитого горла вырвался только кровавый хрип.
Я убрала нож. Я не хочу резать. Я хочу обнимать.
Я влетела внутрь, сбив с ног какого-то охранника. Он охнул, но я уже рухнула на колени рядом с отцом. Боль в простреленном плече взорвалась агонией, перед глазами поплыло, но я не обратила внимания.
— Папа! Папа, как ты? — голос дрожал, слёзы душили. — Папа, открой глаза! Пожалуйста!
Я трясла его за плечо, стараясь не касаться ран. Его лицо было ещё страшнее, чем в прошлый раз, — новые порезы, новые синяки, новая кровь.
— Доч...ка... — хриплый, еле слышный выдох. Его глаза приоткрылись, полные боли и... ужаса за меня. — Беги... прошу...
— Нет! Я не оставлю тебя!
Я обняла его, насколько позволяли цепи, прижимаясь всем телом, чувствуя, как дрожит его израненное тело, чувствуя его тепло, его запах. Мой папа. Живой.
Я целовала его разбитые руки, его плечи, его щёки, не боясь крови. Я готова была выпить всю его боль, забрать себе, лишь бы ему стало легче.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости... за всё...
— Ты ни в чём не виноват, — качала я головой, прижимаясь к нему.
---
Даниэль Беллуччи
Смелая. Какая же она смелая сука.
Я шагнул в ангар. Картина, открывшаяся мне, была прекрасна в своей жестокости.
Девчонка стояла на коленях перед своим израненным отцом, обнимала его, прижималась к нему, гладила по лицу, целовала его окровавленные руки. Она что-то шептала — я не слышал слов, но видел, как дрожат её плечи, как она вцепилась в него, будто пытаясь защитить своим хрупким телом.
И в ней не было страха. Только любовь. Такая отчаянная, такая чистая, такая безнадёжная, что у меня на мгновение перехватило дыхание.
Я никогда не видел ничего подобного.
Никто никогда не бросался так за меня. Никто не обнимал меня в моей крови. Никто не целовал мои раны. Никто, сука, никто.
А она целовала. Эту развалину, этого убийцу, этого монстра который убил моих родителей.
Зависть. Острая, как лезвие, зависть полоснула по горлу, перерезая глотку. Почему ему? Почему у этого куска мяса есть такая любовь? Почему у меня нет?
А потом зависть сменилась чем-то другим. Чем-то тёмным. Голодным. Я хочу это. Я хочу её. Я хочу, чтобы она так же обнимала меня. Чтобы так же смотрела. Чтобы так же любила.
Она моя.
Охранник, которого она сбила, пришел в себя. Лицо перекошено злобой, на лбу ссадина. Он подошел к ней сзади.
— А ну, пошла отсюда, тварь! — Он схватил ее за раненую руку и рванул на себя.
____
Агнеса Сильвестри
Боль взорвалась в плече. Меня оторвали от папы, швырнули в сторону.
— Ах ты дрянь!
В голове вспыхнуло: мама. Ее голос.«Если кто-то попытается причинить тебе вред, дочка, не думай. Действуй. Рука, нога, шея — любое место, куда сможешь достать».
Я нащупала в кармане нож. Вытащила. И со всей ненавистью, на которую была способна, ткнула его в руку, которой он меня держал.
— АААРГХ! — заорал он, отдергивая руку. Из предплечья хлестала кровь. — Ты что, сука, бешеная?!
Он занёс кулак для удара. Я зажмурилась, вжала голову в плечи, готовясь к боли.
Но удар не пришёл.
Я открыла глаза.
Его руку, занесённую для удара, как клещами, перехватила рука Даниэля.
Он стоял надо мной — высокий, холодный, с абсолютно пустым выражением лица. И в этой пустоте было страшнее, чем в любой ярости.
Он с лёгкостью, будто тряпку, отбросил охранника в сторону. Тот грохнулся на бетонный пол, вскрикнув от боли.
Все замерли.
Даниэль выхватил пистолет из кобуры. Без выражения. Без колебаний. Прицелился.
Выстрел грохнул, оглушительно громкий в замкнутом пространстве ангара. Охранник дёрнулся и затих. Тёмное пятно расползлось под его головой.
Я вздрогнула, вжав голову в плечи. Он убил его. Своего человека. Просто так. Словно муху.
Ради... меня?
Мысль была чудовищна. Я дрожала, понимая, насколько он опасен. Насколько непредсказуем. Он мог убить меня и отца в следующую секунду. Мог улыбаться, делая это.
— И так будет с каждым, — ледяной голос Даниэля разрезал тишину. Он медленно обвел взглядом остолбеневших охранников. — Кто посмеет прикоснуться к ней. Понятно?
Тишина.
Он повернулся ко мне. Возвышался скалой. В глазах — ни злости, ни тепла. Только бездонная, пугающая пустота. И голод.
Я смотрела на него снизу вверх, стоя на коленях, и чувствовала, как слезы смешиваются с кровью на лице.
— Пожалуйста... — всхлипнула я. — Спаси его... Он умирает... Прошу тебя...
Даниэль наклонил голову, рассматривая меня, как новый, невероятно интересный экспонат.
— Думаешь, я спаситель? — голос тихий, вкрадчивый. — Я тот, кто забирает жизни, детка. А не спасает.
— Но ты можешь! Ты можешь все! — я вцепилась в его штанину. — Пожалуйста!
Он молчал вечность. Потом коротко бросил:
— Поднимите его.
Двое охранников подскочили к отцу. Рванули вверх, заломив руки за спину. Он закричал. Страшно, на одной ноте, захлёбываясь собственной кровью. Крик разорвал тишину подвала, ударил в стены, вернулся эхом.
— НЕТ! — заорала я. Вскочила с колен, рванулась вперёд. — НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО! УБИРАЙТЕ РУКИ!
Меня перехватили. Даниэль прижал меня к себе — вдавил в своё тело, как тряпичную куклу, как игрушку. Я чувствовала его запах — кровь, порох, дорогой одеколон. И запах смерти, который преследовал его, как тень. Одной рукой он сжал мою талию до хруста — я услышала, как хрустнули рёбра. Воздух вырвался из лёгких. Другой рукой он перехватил мою кисть. Ту, в которой был нож.
— Пусти! — закричала я. — ПУСТИ МЕНЯ, УРОД!
Он не слушал. Он тащил меня вперёд. К отцу.
— Нет, — выдохнула я, понимая, что сейчас произойдёт. Внутри всё оборвалось. — Нет... нет... НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА!
Я забилась в истерике. Завизжала — высоко, тонко, как раненый зверёк. Закричала так, что сорвала голос. Завыла по-звериному — низко, страшно, протяжно. Я кусала его руку — до крови, до мяса, до хруста. Зубы вошли в предплечье, я чувствовала вкус его крови на губах — солёный, металлический. Царапалась ногтями, оставляя глубокие полосы. Брыкалась, била его затылком в лицо — раз, другой, третий.
Бесполезно.
Он был каменный. Железный. Бесчувственный монстр с горящими глазами. Он тащил меня, сжимая мою руку с ножом, направляя лезвие прямо в живот отца.
— Даниэль, прошу! УМОЛЯЮ! — я захлёбывалась слезами, соплями, кровью из разбитой губы. Голос ломался, превращаясь в хрип. — Он мой папа! Не надо, пожалуйста! Я сделаю всё, что хочешь! ВСЁ! НЕ ТРОГАЙ ЕГО!
Мы остановились в полуметре от отца. Охранники держали его, не давая упасть. Папа смотрел на меня. В его глазах не было страха. Ни капли. Только любовь. Бесконечная, всепрощающая, отчаянная любовь человека, который знает, что сейчас умрёт, и принимает это.
— Агнеса... — прошептал он разбитыми, окровавленными губами. Голос был тихим, слабым, но я слышала каждое слово. — Не смотри, доченька... закрой глаза... не смотри на это...
— НЕТ! — заорала я, рванувшись в последний раз. Я чуть не вырвалась — на секунду мне показалось, что я свободна, что я сильнее, что я могу его остановить.
Но Даниэль дёрнул мою руку вперёд.
Я замерла. Воздух исчез. Время остановилось. Мир превратился в одну точку — лезвие, направленное в отца.
И он, сжимая мои пальцы на рукояти, вогнал нож прямо в живот отца.
Медленно. С наслаждением. Проворачивая лезвие, как штопор. Я чувствовала, как металл входит в плоть — сначала сопротивление кожи, потом мягкость мышц, потом хруст, когда лезвие коснулось ребра.
Отец издал тихий, сдавленный стон. Такой, от которого у меня сердце рассыпалось на куски, как хрусталь, упавший с высоты. Кровь хлынула фонтаном — тёплая, липкая, живая. Она заливала мою руку, мою пижаму, бетонный пол. Тяжёлые, алые капли стучали по полу, как метроном смерти.
— Папа... — выдохнула я. Это было всё, на что меня хватило.
Он поднял на меня глаза. Сквозь боль, сквозь пелену смерти, сквозь красную пелену, застилавшую взгляд, он улыбнулся. Слабо, едва заметно, разбитыми, окровавленными губами. Он улыбнулся мне.
Прощая. Любя. Несмотря ни на что.
Даниэль рванул нож обратно.
Я закричала. Нечеловечески. Протяжно. Так, что, кажется, лопнули голосовые связки. В горле образовался металлический привкус крови — я надорвала что-то внутри. Крик был настолько диким, что один из охранников вздрогнул и отпустил отца, он рухнул, скручиваясь, зажимая рану дрожащими руками.
Кровь брызнула сильнее — тёплая, липкая, она залила мне лицо, попала в глаза, в рот. Я захлебнулась ею, закашлялась. Нож со звоном упал на пол.
Я билась в руках Даниэля, выла, кусалась, пока не сорвала голос. Я плакала, пока не кончились слезы. Я смотрела, как кровь отца заливает бетон, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. И на месте смерти рождается что-то черное. Ледяное.
— Нет! — закричала я снова. — Прошу! Отпустите меня! Ему нужна помощь! Он истекает кровью!
Я билась в его руках, как птица в клетке. Я кричала, пока не сорвала голос. Я плакала, пока слёзы не кончились.