5 глава. Пробуждение во тьме
Агнеса Сильвестри
Я проснулась от запаха.
Не от звука. Не от боли. От запаха. Он был первым, что пробилось сквозь густую, липкую тьму беспамятства.
Антисептик. Йод. Что-то больничное, стерильное, чужое. И под ним — дорогая древесная парфюмерия. Тёплая, мужская, хищная. Пахло кедром и дымом. Пахло деньгами и властью.
И глубже, тоньше, отвратительнее — сладковатая, тошнотворная вонь. Крови. Моей крови.
Я резко распахнула глаза.
Мир отказывался фокусироваться. Плыл, размывался, собирался заново, как мозаика, которую рассыпал чей-то грубый пинок. Потолок. Высокий. Белый. Чужой. Холодный.
Не мой.
Не папин.
Потребовалась целая вечность — или одна секунда, время потеряло смысл, — чтобы зрение перестало плясать. Чтобы я смогла разглядеть детали.
Комната. Огромная. Чужая. Холодная, как склеп аристократа. Тяжёлые портьеры на окнах, за которыми угадывалась ночь. Мебель из тёмного дерева — старинная, дорогая, бездушная. Картины в тяжёлых рамах на стенах. Всё кричало о деньгах. О власти. О смерти.
Рядом, у кровати, стоял человек в белом халате.
Врач. Или тот, кто притворяется врачом. Лицо — застывшая маска безразличия, за которой ничего нет. Пустота. Как в глазах того, кто стрелял в отца.
— Проснулись? — Его голос был ровным, как линия горизонта. Ни интонации. Ни эмоции. — Как самочувствие?
Я попыталась приподняться — и белый нож боли вонзился в правое плечо. Острая, рвущая, живая боль. Я вскрикнула — коротко, сдавленно, закусив губу.
А потом я услышала металлический звон.
Моя левая рука дёрнулась — и не поднялась. Я опустила взгляд.
Наручник.
Толстый, стальной, холодный. Он обхватывал моё запястье и был прикован к изголовью кровати — массивному, деревянному, неподъёмному.
— Зачем это? — спросила я. Голос дрожал — я ненавидела эту дрожь. — Зачем наручники? Кто вы такой?
Память нахлынула волной — грязной, ледяной, беспощадной. Отец на полу. Кровь. Крик. Три выстрела. Ледяной голос. И дуло пистолета, смотрящее мне в лицо.
— ОТЕЦ! — выкрикнула я. Голос сорвался, стал звонким от ужаса в этой чужой, давящей тишине. — Где отец?!
Врач сжал губы в тонкую бледную линию. Ничего не сказал. Просто смотрел сквозь меня. Его взгляд скользнул в сторону — к дверям. Предательское, трусливое молчание.
Он знал. Знал, где папа. Знал, жив ли он. И не скажет.
— Кто тот мужчина? — выдохнула я, снова дёрнув рукой. Цепь лязгнула — мерзко, по-змеиному. — Тот, кто стрелял. Кто он?
Врач моргнул. Единственное проявление эмоции за всё время.
— Даниэль Беллуччи.
Имя упало в пустоту, как камень в колодец. Я не знала этого имени. Никогда не слышала. Но что-то в нём было… знакомое. До мурашек на коже. До холодного, липкого пота на спине.
Беллуччи.
Я слышала эту фамилию. В обрывках разговоров отца. В его напряжённом молчании после телефонных звонков. В его тревожных взглядах, которыми он обменивался с охранниками.
Они придут за нами, — сказал он однажды, не зная, что я слышу.
Они пришли.
— Скажите, где отец! — выкрикнула я снова. Отчаяние сжимало горло — холодными, костлявыми пальцами. — Прошу вас! Умоляю! Скажите, где он!
Я ненавидела себя за эту мольбу. Ненавидела за то, что прошу. Умоляю. Стыдно. Но страх за папу был сильнее гордости. Сильнее меня.
Врач резко выдохнул. Будто я отвлекала его от важного дела. Будто моя боль была мухой, жужжащей над ухом.
Развернулся. Направился к двери.
— НЕТ! — я рванулась вперёд, наручник впился в запястье, сдирая кожу. — ВЕРНИТЕСЬ!
Хлопок двери прозвучал приговором.
Тяжёлым. Финальным. Не оставляющим надежды.
Я осталась одна.
С лавиной вопросов, которые некому было задать. Где я? Кто этот Беллуччи? Что натворил отец? Жив ли он? Ранен? Страдает? Вспоминает ли меня?
Слёзы потекли сами.
Горячие, солёные, беспомощные. Они катились по щекам, стекали на подушку — на его подушку, я теперь знала это, — и пахли солью и отчаянием.
Я закусила губу. До крови. До металлического вкуса.
Ну же, Агнесса, возьми себя в руки.
Папа жив. Я чувствую это. Внутри, глубоко, там, где ни холод, ни страх не имеют власти, горела маленькая, упрямая искра. Он жив. И я найду его. Вытащу. Спасу.
Я не имею права раскисать.
Я должна быть сильной.
_____
Я попала.
Жёстко. Беспросветно. Как мышь в мышеловку, только мышеловка была шёлковой, пахла кедром и стоила больше, чем вся моя жизнь в этой комнате.
Я огляделась.
Дверь — массивная, дубовая, без видимой ручки с этой стороны. Заперта. Окно — высокое, узкое, за ним ночь и лес. Третий этаж. Прыгать? Самоубийство.
Значит, остаётся одно.
Выбраться из наручников.
Я поднесла левую руку к лицу. Стальной браслет плотно обхватывал запястье. Кожа вокруг уже покраснела — там, где я рванулась. Между металлом и рукой была какая-то миллиметровая щель, не больше ногтя.
Этого достаточно, — сказала я себе. — Должно быть достаточно.
Я закусила губу. Глубоко. До крови.
И начала.
Сначала я попробовала просто вытянуть руку — мягко, осторожно. Металл впился в кожу. Больно. Ни с места.
Тогда я сжала кисть — сделала её тоньше, как учил один парень в Швейцарии, когда мы спорили, можно ли сбежать из наручников. Теоретически — да. Практически…
Я скрутила кисть. Пальцы сложила вместе, большой палец прижала к ладони. Металл врезался глубже — я почувствовала, как лопается кожа, как тепло разливается по запястью. Кровь.
Ещё.
Я потянула. Сильнее. Скрутила руку под другим углом. Кости запястья застонали — нет, не хрустнули, но были близки к этому. Боль была острой, чистой, почти приятной в своей беспощадности.
Адреналин, — подумала я. — Хорошая штука.
Я рванула.
С хрустом — не костей, нет, суставов — рука выскользнула из наручника. Металл царапнул последний раз, сдирая кожу на тыльной стороне ладони, и я — свободна.
Я сидела на кровати, тяжело дыша, и смотрела на свою руку.
Из неё текла кровь. Не сильно, но обильно. Алая, горячая, живая. Она капала на белые простыни — моя кровь на его простынях — и расползалась алыми, рваными цветами.
Я отвернулась. Тошнота подкатила к горлу.
Не сейчас, Агнеса.
Я сползла с кровати. Ноги коснулись пола — холодного, паркетного, скользкого. Я встала. Мир качнулся — потеря крови, адреналин, боль — но я устояла.
Плечо пульсировало. Под бинтом — белым, свежим, аккуратным — горело огнём. Я не смотрела. Если увижу рану — упаду. А падать нельзя.
Я оглядела комнату.
Напротив кровати — огромный шкаф из тёмного дерева. Резные ручки. Высокий — до потолка. Рядом — туалетный столик с зеркалом в тяжёлой раме. В углу — кресло, обитое бархатом. Всё дорогое. Всё чужое.
В доме врага ищи оружие врага, — подумала я. — Или хотя бы то, что поможет сбежать.
Я открыла шкаф.
Ряды идеально выглаженных рубашек — белые, серые, чёрные. Костюмы в плотных чехлах. Обувь — ровными рядами на полках. Пахло кедром и деньгами и чем-то ещё — тем самым запахом, который я учуяла, когда проснулась.
Его запах.
Мужской. Хищный. Опасный.
Я поморщилась, как от удара. Неприятное ощущение — чужой запах на коже, в ноздрях, под языком. Я чувствовала его повсюду. Он въелся в простыни, в подушки, в ковёр. Он был везде.
Значит, это его спальня.
Спальня Даниэля Беллуччи.
Мужчины, который стрелял в моего отца.
Который стрелял в меня.
Который приковал меня наручником к своей кровати.
От этой мысли стало дурно — не от боли, от чего-то другого. Странного. Липкого. Отвратительного.
Я начала рыться в шкафу.
Не в одежде — бесполезно. Надо что-то острое. Или хотя бы тяжёлое.
В глубине, за коробками с галстуками, я заметила блеск металла.
Сейф.
Толстенный, стальной, вмурованный в стену. С блестящей крутящейся ручкой. Он казался неприступным — банковское хранилище посреди гардероба.
Я попробовала дёрнуть ручку — заперто. Код.
Пять цифр?
Я плюнула. Пальцы были скользкими от крови, набирать код — терять время. А время было тем, чего у меня не было.
Я выдохнула. Закрыла шкаф.
Прикроватная тумбочка.
Слева от кровати. Тоже тёмное дерево. Два ящика.
Я опустилась на колени — плечо отозвалось болью, зубы сжались — и рванула первый.
Пусто.
Второй.
Внутри, на чёрном бархате, разложены вещи. Как в музее. Как в витрине. Аккуратно. С любовью к деталям.
Коллекция его игрушек.
Я замерла.
Нож
Чёрная рифлёная рукоять. Матовое лезвие, тускло блеснувшее в полумраке. Острый. Смертоносный. Как его голос. Как его взгляд.
Я взяла его.
Металл был холодным — ледяным. Тяжёлым. Я сжала рукоять, и она идеально легла в ладонь. Словно создана для моей руки.
Или для его, — подумала я с отвращением.
Я спрятала нож в карман брюк.
Маленький пакетик. Внутри – розовый порошок.
Этикетка с одним словом: «СОН».
Снотворное? Успокоительное? Яд?
Не важно. Беру.
Миниатюрный пакетик.
Прозрачный пластик. Внутри — розоватый порошок. Без надписей. Без маркировки. Что это? Конфетти для вечеринок? Приправа для кофе? Наркотик?
Инстинкт велел взять. Потом разберусь.
Я сунула пакетик в карман.
Пистолет.
Маленький. Изящный. Серебристый — не чёрный, как тот, который он держал в руке. Дамский? Или запасной? В любом случае — смертоносный.
Он лежал на бархате и буквально кричал на меня: «Возьми меня! Пристрели этого ублюдка!»
Моя рука потянулась к нему.
Пальцы коснулись холодного металла.
И замерли.
Держать его.
Направить.
Нажать на спуск.
В человека.
Точно в человека. Даже в того, кто стрелял в меня. В моего отца. В моё плечо. В мою жизнь.
Смогу ли я?
Я представила. Свои пальцы на спусковом крючке. Дуло, смотрящее в его грудь. Его глаза — те самые, пустые, ледяные, страшные. И как я нажимаю.
Вжух.
Пуля входит в его тело.
Кровь.
Боль.
Смерть?
Тошнота подкатила к горлу. Липкая, ледяная, невыносимая. Я отшатнулась от пистолета, как от змеи.
Я не убийца.
Я — дочь Таира Сильвестри. Дочь доброго и честного человека.
Я не умею стрелять в людей.
Я закрыла ящик. Резко. Стукнула сильнее, чем нужно.
Пистолет остался лежать на бархате.
Немой укор моей слабости.
И напоминание — в какое дерьмо я вляпалась.
Я встала. Ноги дрожали. Рука, зажатая в кармане, сжимала нож.
Ничего. Справимся.
Дверь. Массивная. Дубовая. Без ручки с моей стороны. Я подошла к ней. Прижалась ухом к холодному дереву.
Тишина.
Не просто тишина — мёртвая. Ватная. Давящая на уши до звона. Ни шагов. Ни голосов. Ничего.
Заперто.
Конечно.
Я провела рукой по косяку, по стене, ища замок, щеколду, что угодно. Нашла. Старый, массивный, врезной. Снаружи.
Чёрт.
Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Плечо пульсировало, рука саднила, в голове шумело. Я устала. Я хотела домой. Я хотела к папе.
Я хотела, чтобы этот кошмар закончился.
Но он не закончится. Не сегодня.
Я открыла глаза.
Дверь. Стена. Дверь.
И вдруг я услышала шаги.
Тяжёлые. Размеренные. Приближающиеся.
Моё сердце пропустило удар, потом забилось с бешеной силой — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
Кто-то идёт.
Я медленно достала из кармана первую попавшуюся вещь.
Пакетик с розовым порошком.
Я так и не поняла что это. Но это не важно. Время узнавать.
Я открыла пакетик — пальцы дрожали — и насыпала чуточку на ладонь. Розовые крупинки. Мелкие, как песок. Без запаха.
Остальное сунула обратно в карман.
Шаги приблизились к двери. Звякнул ключ в замке.
Я отступила на шаг. Сжала порошок в кулаке.
Господи, помоги. Или хотя бы не дай умереть.
Дверь открылась.
На пороге стоял врач. Тот самый. В белом халате. В руках — поднос с едой. Суп. Хлеб. Стакан воды.
Он посмотрел на меня. На мою пустую руку — я спрятала кулак за спину — на наручник, болтающийся на кровати. На кровь на простынях.
Его глаза расширились на долю секунды.
Этого хватило.
Я с размаху бросила порошок ему в лицо.
Он не ожидал. Не успел даже моргнуть. Розовое облако взорвалось вокруг его головы — он вдохнул, чихнул, пошатнулся.
Поднос с едой выпал из рук — грохнул о пол, разбрызгивая суп, разбивая стакан.
Врач схватился за горло, захрипел — и рухнул.
Прямо к моим ногам.
Я смотрела на него, тяжело дыша. Его лицо было спокойным — снотворное, поняла я, не яд, слава богу. Он просто спал.
Перешагнув через него, я выскользнула в коридор.
Тишина.
Гробовая. Ватная. Давящая на уши до звона.
Я стояла босиком на холодном паркете и боялась дышать.
Коридор был длинным — бесконечным. Стены в тёмных панелях. Высокие окна с тяжёлыми портьерами. Чёрные щупальца теней тянулись по полу, по стенам, по потолку.
Босые ноги ступали по отполированному до зеркального блеска паркету. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте.
Дом был огромен.
Не дом — дворец. Особняк. Крепость.
Красивый до отвращения.
Картины в золочёных рамах на стенах — портреты суровых мужчин и томных дам в пудреных париках. Предки Беллуччи? Враги? Жертвы?
Они смотрели на меня свысока, с осуждением. С презрением.
Чужая. Ты здесь чужая. Ты здесь жертва.
Некогда, ребята. У меня побег.
Я пошла.
Наугад. На интуицию. Сердце колотилось в горле, заглушая шаги, застилая глаза красной пеленой.
Коридор свернул направо. Потом налево. Потом раздвоился.
Я выбрала левый — и оказалась на балконе, смотрящем в огромный холл.
Внизу — мраморный пол. Лестница. Массивная, дубовая, с резными перилами. И внизу — дверь.
Выход.
Сердце забилось с новой силой — барабанная дробь перед казнью.
Я спускалась медленно. Цеплялась здоровой рукой за холодные гладкие перила. Каждое движение отдавалось болью в плече.
Шаг.
Ещё шаг.
Преодоление.
Вот она. Массивная дубовая дверь. Украшенная коваными узорами. Портал в свободу.
Я протянула дрожащую руку к тяжёлой холодной ручке…
И замерла.
Охрана.
Они там. Снаружи. Обязательно.
Идиотка. Выйти через главный вход, когда вокруг полно его людей? Самоубийство чистой воды.
Я отдёрнула руку.
Огляделась по сторонам.
В глубине холла — ещё одна дверь. Менее помпезная. Служебная. Кухня? Чёрный ход?
Плечо ныло. Пульсировало. Кровь сочилась сквозь бинт — я чувствовала влажное, тёплое.
Но я двинулась.
Медленно приоткрыла служебную дверь.
Свежий воздух!
Выход.
Узкий коридор, выложенный плиткой, вёл наружу. Холодный ветер хлестнул по лицу, взъерошил волосы. Я вдохнула полной грудью — впервые за эту долгую, бесконечную ночь.
Свобода.
Нет. Ещё нет.
Я выскользнула наружу. Как тень. Как призрак.
Тут тишина.
Только ветер шелестел листвой — сухой, шуршащий, злой. Небо было хмурым, свинцовым, без звёзд. Холод пробирал до костей — или это был страх?
Я стояла посреди двора, босиком, в одной пижаме, с ножом в кармане и с дырой в плече.
Где папа?
Мой взгляд упал на ангар.
Большое мрачное здание. Серый бетон. Ржавые ворота. Оно стояло в отдалении, за деревьями, и выглядело как декорация к фильму ужасов.
Но что-то тянуло меня туда.
Что-то внутри — та самая искра — шептало:
«Там. Он там».
Я двинулась.
Пригибаясь к земле. Ступая осторожно — каждую секунду ожидая окрика, выстрела, удара.
Сердце колотилось как бешеное. Громче, чем мои шаги. Громче, чем ветер.
Ангар приближался.
Вот он — прямо передо мной. Ворота приоткрыты — узкая щель, в которую можно протиснуться. Оттуда пахло металлом, маслом и чем-то сладковатым.
Тем самым.
Кровью.
Я замерла у входа. Пальцы сжали нож в кармане.
Папа там. Я знаю.
А если нет?
А если меня поймают?
Вернут в ту комнату. Прикуют снова.
К нему.
К Беллуччи. К человеку с пустыми глазами и ледяным голосом. К тому, кто стрелял в меня.
Мысль о возвращении в эту тюрьму придала решимости.
Я заглянула внутрь… и мир остановился.
_____________________________
Тгк- Khatiovarii