Жестокое сердце во власти любви

2Агнеса Сильвестри

В настоящее время:

Мне семнадцать. Я провела за границей почти всю свою сознательную жизнь. Семь долгих лет. Мне сказали, что это необходимо. Для безопасности.

В десять лет такое объяснение ещё можно как-то принять. Но в семнадцать оно звучит как издевательство. Какая опасность? Кто за мной охотится? Я чувствовала себя узницей, отбывающей срок за преступление, которого не совершала.

Когда самолёт приземлился и я увидела отца, моё сердце сжалось до размеров птичьего яйца. Отец... Он никогда не был тем папой, который водит на качели или помогает с домашним заданием. Его присутствие в моей жизни напоминало разрозненные кадры из чужого фильма: короткие визиты, долгие обещания, пустота между ними. И всё же он любил меня. По-настоящему. Я видела это в ту секунду, когда он смотрел на меня - в его глазах загоралось то самое тепло, которого мне так не хватало все эти годы. Но под ним, глубже, клокотала постоянная, измотанная тревога. Он смотрел на меня, а видел призраков. Он боялся не за себя - за меня. Всегда только за меня.

Что насчёт мамы... Её не стало в мой четырнадцатый день рождения.

Автокатастрофа.

Всё, что я помню - это рваные, острые осколки. Машина набирает скорость. Тормоза не реагируют. Руль сам поворачивается направо - туда, где обрыв. Мама кричит что-то, но слов не слышно. Она тянется ко мне, отстёгивает ремень, открывает дверь. Её пальцы впиваются мне в плечо - сильно, до синяков. И толкают.

Я лечу в грязь, в придорожные кусты, раздирая ладони о камни. А когда поднимаю голову, машина уже падает. Медленно, почти красиво. И мама внутри смотрит на меня. Прямо перед тем, как вода сомкнётся над крышей.

Мир, который только начинал обретать краски, в один миг рассыпался в чёрно-белые осколки. Её смерть стала моим вечным спутником. Самым ужасным подарком на день рождения. Три года я училась не кричать по ночам. Училась не видеть её лица каждый раз, когда закрываю глаза.

___

Я буквально кинулась в объятия отца, повисая в воздухе и вдыхая его запах. Дорогой табак, старый кожаный ремень, что-то родное, домашнее, утраченное навсегда. Он обнял меня дрожащими руками. И на секунду мне показалось, что всё будет хорошо.

Но ложь всегда пахнет слаще правды.

Едва переступив порог дома моего детства, я снова оказалась в заточении. «Не выходить из дома. Ни под каким предлогом. Это ради твоей безопасности».

Эти стены, хранящие призраков прошлого, стали моей новой тюрьмой. Я смотрела в окно на чужой город, который должен был быть моим. На людей, которые жили нормальной жизнью. А я сидела здесь. Я не знала имени тех, кто лишил меня детства. Теперь они лишали меня свободы.

Мне подготовили комнату. Просторную, красивую, бездушную. Но мне было всё равно. Я просто хотела не чувствовать. Приняв душ, я рухнула на кровать - и меня мгновенно поглотил тяжёлый, беспросветный сон. Чёрная, густая вода сомкнулась надо мной.

____

Я проснулась не от раздрожительного звука будильника, а от грохота. Грохот ворвался в сон, как кувалда в стеклянную витрину.

Пять утра.

Сердце забилось где-то в горле - часто, птичьими, паническими ударами.

Я лежала не дыша, вцепившись в одеяло. Тишина нависла зловещей, давящей ватой. «Показалось», - убеждала я себя. «Просто сон».

А потом пришёл звук, от которого кровь превратилась в ледяное крошево.

Три выстрела.

Оглушительных, финальных, не оставляющих места сомнениям. Дребезжание разбитого стекла - дорогого, хрустального, разлетающегося на тысячи осколков. И после всего - крик. Нечеловеческий, полный животной агонии, такой первобытный, что задрожали стены.

Папин крик.

Нет. Нет. Нет.

Что-то щёлкнуло внутри. Сломалась последняя пружина, державшая меня в оцепенении. Страх не исчез - он выжег всё остальное, оставив слепой, неистовый порыв. Я сорвалась с кровати. Ноги подкашивались, натыкались на мебель, но я бежала. К двери. В коридор.

Света не было. Только тени, длинные и хищные, плясали на стенах от уличных фонарей.

И вдруг - ещё выстрел.

Резкий, громкий. Я вздрогнула всем телом, зажав рот ладонью, чтобы не закричать.

«Ты должна. Должна спуститься».

С сумасшедшим сердцем, с молитвой на несуществующих губах я двинулась к лестнице. Каждый шаг отдавался в висках пушечным ударом. Я боялась, что они услышат моё дыхание - такое хриплое, такое громкое.

Три ступеньки.

Две.

Одна.

Я подняла взгляд - и мир разлетелся на осколки, острее маминой смерти.

Отец лежал на полу в неестественной, ломаной позе - нога вывернута, рука закинута за голову, как у тряпичной куклы, которую бросил ребёнок. Его лицо было неузнаваемо: распухшее, в синяках, из разбитой губы текла кровь на паркет - густая, блестящая в тусклом свете. Он почти не двигался. Только грудная клетка вздымалась - тяжело, прерывисто.

А над ним стоял Он.

Высокий. Широкоплечий. Тёмная одежда, сливающаяся с тенями. В вытянутой руке - пистолет, чёрное дуло смотрит отцу в лицо. Спокойно. Уверенно. Как будто время для него остановилось.

Но отец был в сознании. Его глаза - те самые щели, оставшиеся от ударов - нашли меня мгновенно. Сквозь боль, сквозь кровь. И в них не было страха. Не было мольбы о пощаде. Было только одно: любовь. Такая огромная, такая отчаянная, что у меня перехватило дыхание.

И «Уходи».

Беззвучное, одними губами.

Он что-то прохрипел убийце - голосом, полным крови и сломанных зубов. Я не расслышала слов. Но убийца - услышал. И улыбнулся. Тонко, почти ласково. Как волк, загнавший ягнёнка в угол.

- Теперь ты за всё ответишь, Таир Сильвестри. - Голос незнакомца был тихим. Спокойным. И оттого в тысячу раз более ужасным, чем любой крик. В нём звенела не горячая ярость - она сгорает быстро. В нём жила ледяная, выдержанная годами ненависть. - За отца. За неё. За каждую слезу, которую я вытирал в темноте. За каждую ночь без сна.

Папа перевёл взгляд на меня. Окровавленные губы дрогнули.

«Про... сти...»

Я прочитала это по движению губ. Из его глаза - того, что не заплыл окончательно - выкатилась одна слеза. Не прозрачная. Алая. Она смешалась с кровью на виске и потекла медленно, как расплавленный воск, в седые волосы.

И что-то во мне порвалось.

Страх не исчез. Он превратился в нечто другое. В ярость. В бешенство. В дикую, животную потребность защитить единственного человека, который меня по-настоящему любил.

Я рванула вниз.

Не думая. Не планируя. Не понимая, что делаю.

Ноги спотыкались о ступени, я летела, падала, сдирала колени о ковёр, вскакивала снова - и бежала. В тот миг, когда палец убийцы начал давить на спусковой крючок, я бросилась на колени, скользнула по липкому от крови полу и упала перед отцом. Закрыла его собой. Раскинула руки - хрупкие, дрожащие, бесполезные - и заслонила его грудью, лицом, всем, чем могла.

- НЕТ! - Мой крик был хриплым, диким, нечеловеческим. В нём не было мольбы. Был вызов.

Выстрел.

Вспышка. Огонь, ворвавшийся в правое плечо.

Я вскрикнула - коротко, остро, как раненое животное. Боль была не просто болью. Она была жидким свинцом, разлитым по венам. Я инстинктивно схватилась за рану и почувствовала горячее, влажное - кровь хлынула между пальцами, заливая белую пижаму, превращая её в багровое знамя.

Я упала на бок. Но не закрыла отца.

Слёзы хлынули сами - горячие, солёные, беспомощные. Я не вытирала их. Сквозь мутную пелену я подняла глаза на убийцу.

Он медленно опустил пистолет.

И впервые за эту ночь я увидела его лицо. Не тень. Не силуэт. Лицо.

Он был молод. Гораздо моложе, чем я думала. Лет двадцать пять, не больше. Красивое, жёсткое, выточенное из льда и стали лицо. Тёмные глаза - бездонные, пустые, как выжженная пустыня. Ни жалости. Ни сомнения. Но... что-то мелькнуло. На секунду. В глубине.

Он смотрел на меня. И в его взгляде появилось нечто, похожее на удивление. Мрачное, недоверчивое восхищение.

Плечо пульсировало адской болью. Каждый удар сердца отзывался в ране новой волной тошноты. Мир плыл, превращаясь в кровавое марево. Но я не отводила взгляда. Я смотрела в эти пустые глаза и не моргала.

- Прошу... - мой голос дрогнул. Сломленный слезами и шоком, он всё равно звучал. - Он мой папа... Умоляю... не убивайте его... Я... я отдам всё... что угодно... только не его...

Мои слова утонули в тишине. Он не ответил. Просто стоял и смотрел. И в этом молчании было что-то более страшное, чем любой приказ.

Я попыталась встать. Снова закрыть отца. Но ноги подкосились. Темнота поползла с краёв зрения - чёрная, густая, беззвёздная.

Последнее, что я увидела - его руку, протянутую ко мне. Или мне показалось?

А потом ничего.

__________________________________

Тгк- Khatiovarii