1 глава. День двух похорон
Даниэль Беллуччи
Семь лет назад:
Я лежал на кровати с такой адской головной болью, будто в моем черепе взорвалась граната. Мне было восемнадцать, и вчерашний вечер слился в кашу из драк, пьяных гонок, грохота музыки и чужих прикосновений.
Когда я пытался встать, мир поплыл. Я ухватился за спинку кровати, чтобы не рухнуть. Солнце било в глаза, и его луч выхватил из полумрака один предмет на тумбочке.
Ключ.
Огромный, серебряный, чужой. Не тот, что мы используем каждый день. Он лежал там, как крик о помощи, и от него веяло такой бедой, что моя голова тут же перестала болеть. Заболело внутри.
Я фыркнул, отмахнувшись от предчувствия, и выбрался из комнаты. Мне нужна была вода, таблетка, хоть капля облегчения. А кухня, блять, на первом этаже. А я — на третьем. Дерьмо.
Спуск по лестнице превратился в пытку. Каждая ступенька отдавалась в висках новым ударом, а в ногах гудела тупая, ноющая боль. Я держался за перила, чувствуя, как лакированное дерево впивается в влажную от пота кожу. Два этажа. Прогресс. Мои ноги стали ватными, почти нечувствительными, но всё же держали.
Удивительно.
Добравшись до кухни, я с жадностью проглотил обезболивающее, запив его водой прямо из бутылки, не отрывая горлышка от рта. Жидкость была прохладной, и на мгновение мне показалось, что я пришел в себя.
И тут осознание ударило меня, как разряд тока в висок.
Ключ!
Адреналин, чистый и обжигающий, сжёг остатки похмелья дотла. Я взлетел по лестнице, не чувствуя ни ступенек под ногами, ни боли в теле. Ворвавшись в комнату, я схватил его. Холодный металл впился в ладонь. Это был ключ от кабинета отца.
У моего отца был «непростой бизнес». Он был криминальным авторитетом, и в его кабинете под замком хранилось то, что решает судьбы людей: оружие, деньги, долговые расписки с угрозами. Отец всеми силами ограждал меня от этого мира, пытался вырастить «нормальным».
Но во мне всегда жил монстр.
Первый раз я убил в шесть лет. Мальчик постарше, сосед, постоянно надо мной смеялся. Однажды он отобрал у меня игрушку и толкнул в грязь. Я не кричал и не плакал. Я нашел острую, сломанную ветку. Подошел сзади, когда он копался в песочнице, и со всей силы воткнул ему в шею. Он даже не закричал, только захрипел, а я смотрел, как из раны пульсирующей струей бьет алая кровь, смешиваясь с песком. Я почувствовал не ужас, а дикую, ликующую радость. Власть. Это был мой самый честный поступок.
Отец, обнаружив меня всего в крови, понял всё без слов. Он не сдал меня полиции. Вместо этого он удвоил попытки «исправить». Но семя уже проросло. В тринадцать я забил до смерти бомжа, который попросил у меня денег у подъезда. Просто потому, что его взгляд мне не понравился. К восемнадцати я уже не считал, сколько «неприятностей» я устранил. Для меня это было не преступление, а необходимость. Как дышать.
Адреналин — это жизнь. Без опасностей и адреналина скучно живётся. И то лучше убивать людей, чем каждый день заниматься одним и тем же.
Он не понимал, что ад — это не место. Это призвание. Моё призвание. Жизнь без адреналина — это медленное, скучное гниение. А убийство... убийство — это искусство. Гораздо честнее, чем лицемерное жонглирование цифрами в конторе.
И вот этот ключ. Отец, человек, который проверял замки по три раза, никогда не оставил бы его просто так.
Я почти бегом направился в его кабинет на первом этаже. Дубовая дверь, тяжёлая, монументальная. Замок щёлкнул с тихим, зловещим скрипом. Я вошёл.
— Жана! — крикнул я.
Горничная влетела в кабинет, словно призванная на ковёр. Её лицо было белым, как мел, глаза, полные ужаса, метались по сторонам, не в силах остановиться на чём-то одном.
— Где отец? Говори!
– Сэр... Он...
– Не мямли! – мой крик разрезал тишину, как нож. – Говори прямо, сука!
— Он уехал на рассвете один! — выдохнула она, заикаясь от страха. — Сказал... если не вернется через три часа... передать ключ вам.
Она выпалила это на одном дыхании, задыхаясь от страха.
– Больше ничего! Клянусь!
Я отшвырнул её взглядом и вышел в холл. Два охранника, Бруно и Риккардо, стояли у входа, перешёптываясь. Их разговор оборвался, едва они меня увидели. Головы склонились в фальшивом почтении.
Ледяная волна прокатилась по моей спине.
— Где он? — мой голос был тихим и опасным. Моё тело напряглось, как пружина. Челюсти сжались так, что звенело в ушах.
Они переглянулись.
Молчали. Суки. Я не стал повторять. В три шага оказался рядом с Бруно, и прежде чем он успел среагировать, вцепился ему в горло, пригвоздив к стене. Хрящи хрустнули под моими пальцами.
– ГОВОРИ!
– Сэр, мы не знаем! – запищал Риккардо. Второй охранник, стоявший в нескольких шагах.
– КАК ВЫ МОЖЕТЕ НЕ ЗНАТЬ?! – мой рёв эхом отозвался в холле.
Я выхватил свой «Беретту» и с силой приставил дуло к виску Бруно. Холодный металл вжался в его кожу.
– Больше всех он доверял тебе, ублюдок! Он должен был сказать! ОТВЕЧАЙ!
Он молчал, смотря на меня полными ненависти глазами. Я снял предохранитель. Палец уже лежал на спуске, жаждущий мести, жаждущий крови...
И тут я услышал его. Не крик, а вопль. Вопль, от которого кровь стыла в жилах.
Мама.
Я бросил охранника и взлетел по лестнице, не касаясь ступенек. Дверь в их спальню была распахнута. Она сидела на краю кровати, вся сжавшись в комок. Её тело билось в мелкой, беспомощной дрожи. Увидев меня, она вскочила, и телефон с грохотом полетел на паркет.
Её лицо было маской ужаса — белое, искажённое, с запёкшимися слезами на щеках. Глаза, огромные и красные, смотрели сквозь меня.
– Дани... – её голос был хриплым шёпотом, полным такого отчаяния, что моё собственное сердце сжалось. – Даниэль... Твой отец... Он... Его...
Она не договорила. Её глаза закатились, и она безжизненно рухнула на пол, как сломанная кукла.
Чёрт! ДЕРЬМО!
Я подхватил её на руки. Она была невесомой и хрупкой. «Всё будет хорошо, — прошептал я, целуя её в лоб. — Обещаю».
Выбежав на улицу, я приказал охранникам, которые уже столпились у подъезда, отвезти её в клинику.
Вернувшись в дом, я застыл в тишине. И тут до меня донёсся звук. Негромкий, настойчивый. Звонок. Стационарного телефона в кабинете отца.
Я вошёл и поднял трубку. В ухе зазвучало потрескивание линии.
– Слушаю, – выдавил я.
– Даниэль...
Это был он. Отец. Но его голос... это был не его голос. Это был хриплый, прерывистый шёпот, полный боли и чего-то ещё. Смерти.
– Отец? Где ты!?
– Слушай... внимательно... Отомсти... Отомсти семье Сильвестри... За всех... За неё...
А потом я услышал это. Не всхлип, а нечто гнусно-жидкое, булькающее, словно кто-то полощет горло густой глиной. Звук захлебывающейся плоти. Он пытался вдохнуть — и вместо воздуха в легкие хлынула медь. Попытался выкрикнуть её имя... имя матери... Но из разорванного горла вырвался лишь хриплый, мокрый визг, клокотание, будто он пил свою собственную жизнь через дыру в груди. Я слышал, как каждый пузырь крови лопается у него в трахее, как он давится, задыхается в этой алой трясине, пытаясь хоть на секунду продлить агонию, чтобы досказать...
Но связь не прервалась сразу — несколько вечных секунд я слушал, как мой отец тонет внутри себя, и этот звук вгрызался мне в мозг, выжигая всё на своем пути.
И тогда — тишина. Не просто молчание. Тишина после того, как жизнь была вытоптана.
Я стоял. Неподвижный. Каменный. Весь мир сузился до жужжания в ушах и этого клокотания, застрявшего в них навсегда.
Дверь приоткрылась.
– Сэр?.. – голос Жанны, тонкий, как лезвие, пронизанный тревогой, впился в тишину.
Он не просто вывел меня из оцепенения. Он сорвал с меня всю кожу.
– ВОН!!
Это был не крик. Это был рёв раненого зверя, вырвавшийся из самой гнили души. Моя рука сама схватила тяжелую хрустальную вазу со стола. Я рванулся, развернулся на каблуках и со всей дикой силой, какая только была в теле, запустил её в распахнутый дверной проем, в этот свет из коридора, в её испуганное лицо. Она вскрикнула — не от страха, а от чистого животного ужаса — и захлопнула дверь. Ваза весом в пять килограмм с оглушительным, яростным грохотом, словно выстрел, разнеслась в дребезг о дубовую панель, осыпая все вокруг дождем острых, как бритва, осколков.
– Нет...
Не «нет» сожаления. «Нет» отрицания. Отрицания реальности. Но реальность была в том звуке. В том, как он захлебывался. Я знал этот звук. Я слишком хорошо его знал.
Возможно, он... Нет, нет, нет, черт возьми, нет, это невозможно!
В голове затеплился крошечный, ничтожный уголёк надежды. И этот уголёк был такой жалкий, такой смехотворный перед лицом услышанного, что он взорвал во мне что-то. Всё.
За вазой полетели папки — толстые, с бумагами. Потом — тяжелый дубовый стул, который я швырнул в окно; стекло треснуло паутиной, но выдержало. Я рванул к книжному шкафу и, упираясь плечом, с диким рёвом опрокинул его на пол. Грохот падения, треск дерева, хруст корешков. Я смахнул со стола всё: лампы, мониторы, статуэтки — всё падало, гремело, разбивалось в такт бешеному стуку в висках. Кабинет, за секунду бывший образцом порядка, теперь был внутренностью смерча, воплощением ярости, выплеснутой наружу.
И в этой какофонии разрушения запищал телефон. Тот самый. Тот, с которого звонил отец. Пришло сообщение, звук пробивалась сквозь грохот, настойчивая, мерзкая. Я не думал. Я схватил его и со всей силы швырнул в стену. Корпус разлетелся на десятки чёрных осколков, плата искривилась, экран обратился в пыль. Тишина.
Вдруг силы покинули меня. Я медленно сполз по стене, покрытой царапинами от стула, и осел на пол, среди осколков и бумаг. Как ребёнок. Как беспомощный, оглушенный ребёнок.
И тут — снова звонок. С моего телефона.
Неизвестный номер. Рука дрожала, поднося аппарат к уху.
– Слушаю, – мой голос был чужим, плоским.
– Твоей матери требуется операция, – голос в трубке был сладким, как сироп, и холодным, как сталь. В нём сквозила насмешка, игра, абсолютная власть. – Это еще не конец. Надеюсь, ты понял намёк с отцом.
Щелчок. Гудки.
Я тут же перезвонил. Мозг автоматически.
– Извините, но набранный вами номер не существует или временно недоступен... – затараторил бездушный автоответчик.
Я сидел в разрушенном кабинете, в тишине, пахнущей пылью и страхом, сжимая телефон так, что трещал пластик. А в ушах, поверх всего, все еще клокотала кровь.
___
В больнице:
Время застыло. Я сидел на холодном пластиковом стуле у дверей операционной и смотрел в белую, бездушную стену. Отца не было. Его голос, пропитанный смертью, навсегда застыл в моём сознании. Сильвестри. Это слово стало моим личным проклятием.
Мама... У неё всегда было слабое сердце. В детстве я спрашивал, почему. Она улыбалась своей печальной улыбкой и говорила, что это рана из прошлого, которая никогда не заживёт.
– Сынок, однажды ты влюбишься. По-настоящему. И будешь счастлив.
– А влюбляться — это хорошо?
– Это единственное, что имеет значение в этом жестоком мире. Смотри не на красоту и не на статус. Смотри сердцем. И если это случится... Не упусти её. Не теряй ни секунды. Заполучи её, защити её, будь верен ей до конца. Иначе будешь жалеть всю свою гнилую жизнь.
– Я запомню, мама.
– Мой хороший мальчик... Теперь спи.
А сейчас её сердце, это хрупкое, израненное сердце, не выдержало. Оно разрывалось за стенами этой проклятой палаты. Шансы, как сказал врач, ничтожны. Я боялся. Впервые за долгие годы я почувствовал леденящий, парализующий страх. Не за себя. За неё. Потерять её...
Завибрировал мой телефон. Незнакомый номер.
–Говори.
–Алло? Это инспектор Мартини. Мы... мы нашли тело вашего отца, Руслана Беллуччи. В порту. Приносим наши глубочайшие соболезнования... Состояние... Он был подвергнут... жестоким пыткам...
Я не слышал остального. Мир сузился до точки. СИЛЬВЕСТРИ. Это слово горело у меня в мозгу, выжигая всё на своём пути.
В этот момент дверь операционной открылась. Врач, уставший, в запачканном кровью халате, вышел и медленно направился ко мне. Его лицо было красноречивее любых слов.
– Даниэль Беллуччи... Мы сделали всё, что могли. Её сердце... Простите. Примите мои соболезнования.
Что-то во мне сломалось. Не треснуло, а разорвалось пополам. В глазах потемнело, и эта тьма была не просто отсутствием света. Она была живой, вязкой, голодной. Она проглотила меня целиком.
___
Я пришёл в себя от ослепительной, хирургически чистой белизны. Больничная палата. Тишина. И тогда память вернулась ко мне, обрушившись всей своей тяжестью.
Отец. Мать. Оба. В один день.
Спокойствие, в котором я очнулся, было обманчивым. Оно было тонкой плёнкой на поверхности океана чистой, неразбавленной ярости.
– СУКАА!
Мой рёв сорвал с меня простыни. Я вскочил с койки, вырвал иглу капельницы из вены и, не чувствуя боли, швырнул её в стену. Игла впилась в штукатурку с мягким щелчком. Затем полетели подносы со стаканами, лекарства, мониторы. Всё, что можно было разбить, было разбито. Всё, что можно было сломать, было сломано.
Стекло хрустело под ногами, а я был его богом-разрушителем.
– Прошу вас, успокойтесь! – в палату вбежал дежурный врач.
– НА ВЫХОД! ВОН, ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я ВЫРВУ ТВОЁ ГНИЛОЕ СЕРДЦЕ И ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ЕГО СЪЕСТЬ!
Он исчез, захлопнув дверь.
Я стоял, тяжело дыша, грудью, сжатые кулаки были влажными от крови. Я посмотрел на своё отражение в осколке зеркала. Из него на меня смотрел не избалованный мальчик. Из него смотрел демон. Наследник Беллуччи.
СИЛЬВЕСТРИ.
Они отняли у меня всё. Они думали, что убили семью Беллуччи. Они ошибались. Они её воскресили. Они создали того, кого боялись больше всего — меня, Даниэля Беллуччи, без прошлого, без будущего, без жалости. Я стал чистой местью, воплощённой в плоти и крови.
Я отомщу. Я не просто убью их. Я сотру их род с лица земли. Я выкорчую их с корнями, сожгу их дома, опозорю их имена. Я заставлю их кричать так, как кричал мой отец. Я заставлю их рыдать так, как рыдала моя мать.
___
Больше подробностей и даты выхода глав будут опубликованы в тгк- Khatiovarii